Илья Забежинский. Два дня до...

- Православие и мир - http://www.pravmir.ru -

Два дня до студня

Posted By Илья Забежинский On 19 апреля 2012 @ 6:06 In Личный опыт веры,Церковь | Comments Disabled

На Вербное ели корюшку. Корюшка – это такая рыбка. Невзрачная, но ароматная.
Пахнет первым весенним огурцом.
Когда-то огурцы на столе только весной появлялись.

Корюшка — этакий символ Петербурга.
Как Путин.
Или как Медный всадник.
Весенний символ. Весна в Петербурге пахнет корюшкой.

Бабушка – моя теща – долго смотрела, как зять – то есть я – радостно потребляет корюшку. И, покачав головой, спросила:
- Студень на Пасху сделать?

^[1]

photosight.ru. Фото: Игорь (Arctium)

Теща моя готовит чудесно. Лучше моей тещи готовит только моя жена. Точнее, я бы сказал: к этим двум женщинам по части кулинарии у меня претензий нету.

На Страстной бабушка едет на рынок. На рынке она идет к тетеньке, у которой уже лет тридцать покупает мясо на студень.
И покупает она там, представьте себе, не голяшку. Разумеется, не голяшку, в которой одни жилы, а мяса самая малость. И, конечно же, не кострец и не оковалок. Слишком дорого и никакого навара.
Нет-нет, на рынке бабушка покупает только подбедерок и, конечно же, мостолыгу. От них в бульоне самые крепость и густота. А тоненькие мясные волокна придают студню неизреченную нежность и чудесный воздушный узор.
Студень варится ночью. Несколько долгих часов. Потом под утро в него кидают лук и морковку. И зеленую сельдерюшку. И какие-то белые душистые корешки.

Обещание студня на Пасху – это внушает! Это укрепляет уверенность в завтрашнем дне. Дает силы бороться с унынием навалившегося бытия.

Просыпаясь в Великий Понедельник ^[2], отвозишь в школу детей, далее следуешь в храм на Преждеосвященную и согреваешь себя надеждой:
- Шесть дней до студня.

На службе стараешься о студне не думать.
Тропари часов с земными поклонами усердно содействуют таковому воздержанию.
Под невнятное чтение псалмов, однако, мечтания вновь пробуждаются. И незаметно доходят до высочайшей точки.
В воздухе уже пахнет чесноком и мясным бульоном.
Рука тянется в поисках вазочки с хреном.
Волокна мяса застревают между зубами.
Тщетно пытаешься извлечь их оттуда языком.

Евангельские чтения возвращают сознание на место. Мысли о студне отступают.
Молитва Ефрема Сирина загоняет чревоугодливые помыслы куда-то в район солнечного сплетения. Где они и прячутся до нового чтения псалмов.
Дальше студень не раз еще пытается взять реванш на «изобразительных». И даже прорывается на саму Преждеосвященную.
Здесь на выручку приходит «Да исправится молитва моя». Причем Бортнянский содействует борениям со студнем эффективней, чем прочие композиторы.
«Исход» укрепляет слабеющие силы подвижника. Книга Иова не оставляет студню ни малейшего шанса. На «Ныне Силы небесные…» наступает долгожданная тишина.

Вечернее богослужение в эти дни немногословно и аскетично. «Се жених…» и «Чертог твой…» покаянной своею красотой умеряют пыл разыгравшегося сластолюбия.

Выходя на улицу с утрени, видишь алый закат над заливом.
Обалдело зажмуриваешься.
Вдыхаешь невский весенний воздух.
Чувствуешь запах корюшки.
И на выдохе, не выдержав, произносишь:
- Пять дней до студня.

Во Вторник ^[3] история повторяется. Но повторяется уже с вариациями. Вариациями на важнейшие для Великого Вторника темы. Куда поехать летом отдыхать.
«Иже на всякое время, на всякий час…» Жена, разумеется, хочет на Майорку. А я предпочел бы Крит. На Крите живут Православные. А мы, Православные, Православных любим.
«Иже в шестый день же и час…» прерывает благочестивые размышления о Крите.
После земных поклонов мысль успокаивается, затихает. Но с началом девятого часа возвращается обратно на Крит.
На Крите живут греки. Там много старинных храмов. Там красивые горы. По горам раскиданы уютные живописные белые домики.
Как чудесно теплым критским вечером остановиться в такой вот деревеньке. На площади под огромным раскидистым платаном присесть за столик сельской таверны. И заказать. Что бы там заказать?
Ах, да:
ароматные дзадзики с критскими травами,
пахнущие дымом сувлаки на шпажках,
нежнейшее стифадо из молодой говядины
и критский салат из помидор, с козьим сыром и сушеным хлебом.
Ну, да и кувшин вина! Домашнего греческого вина!

«Иже в девятый час…» пытается вернуть тебя с земли обратно на небо.
Вечер Великого Вторника беспокойным балтийским ветром шепчет таинственно и влажно:
- Осталось четыре дня до студня.

Помыслы Великой Среды ^[4] становятся богаче и разнообразней. К ожиданиям студня и мечтаниям о греческом лете неожиданно добавляются воспоминания о первой любви.
Они приходят на третьем часе.
Это было тридцать лет назад. И она была ужас как хороша.
Маленькая.
Тоненькая.
Со вздернутым носиком.
Я пригласил ее танцевать. А она мне отказала.
Я подарил ей цветы. А она их выбросила в окно.
Нет, все-таки она была дура. Потому что взаимностью ответить не сумела.
Да и что бы я делал, если б она ответила?

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»
Последняя в Великом посту кафизма перемежается целомудренными размышлениями.
Размышлениями о том, что, впрочем, и эта девушка в синей кофточке и белом платке, которая стоит перед тобой в очереди на исповедь, значительно уступает той, не принявшей тебя, давнишней.
Маленькой.
Тоненькой.
Из двадцатого века.
Ну, и не о чем тут размышлять. Не о чем.
«Помяни мя, Владыка, егда приидеши во Царствии Твоем!»
Все. Опускаемся на колени.

А вечер Великой Среды уже приговаривает чуть слышно:
- До студня осталось три дня.

Великий Четверг ^[5] кажется водоразделом. После Тайной Вечери мысли о студне, Крите и первой любви, словно конница фараона, тонут в волнах приближающейся Великой Пятницы.
Вечером, когда Двенадцать Страстных Евангелий прочитаны, в храме наступает какое-то особенное безмолвие. Люди прячут глаза. Молчат. Изредка кивают знакомым, прощаясь.
Голоса дрожат. У многих на глазах слезы.

В неподвижном вечернем воздухе повисает главное:
- Все. Приехали. Мы Бога убили.

И кажется уже невозможным прошептать даже в мыслях:
- До студня осталось два дня.

…отчего же невозможно? Вполне возможно…

В Пятницу ^[6] вечером, раздавленный погребением Господа.
И какою-то всеобщею открывшейся Вселенскою тишиной.
С сердцем сокрушенным возвращаешься из храма.
- Кого погребли? Кого похоронили?
- Да, Бога! Бога, убитого нами же.

Вернувшись домой, берешь телефон. И, на всякий случай, звонишь теще:
- Ну, как там студень? Варится? Не купить ли хрену?

*****

На Пасхальной трапезе собирается наш приход.
Мы не очень много знаем друг о друге. Мы редко общаемся вне храма.
Но в Пасхальную ночь, как никогда понимаешь, что мы вместе. Что мы — Церковь. Мы – община. У нас такая общая радость! У нас такое общее ликование о Воскресшем Господе!

Хочется, подобно иерусалимскому арабу, посадить всех наших прихожан на плечи и бегать по городу, крича на весь белый свет:
- Христос Воскресе! Люди! Что же вы спите! Что ж вы прильнули к своим телевизорам! Выходите! Хотя бы откройте окна! Радуйтесь с нами! Потому что воистину Воскресе Христос!

И вот мне хочется для этих родных людей произнести на трапезе слово. Разделить с ними эту радость. Рассказать им про то главное, которое не дает молчать.
Просишь благословения у отца настоятеля. Поднимаешься из-за стола и говоришь. Говоришь примерно так:

- Вы знаете, прошедший пост, и наступившая Пасха в очередной раз показывают нам, что Бог любит нас совершенно просто так.
Безо всякой причины.
Ни за что.
У Него просто нету причины нас любить.
Ни-ка-кой.

Наш пост был не пост.
Наша молитва – не молитва.
Наша скорбь – не скорбь.
И радость – не радость.

Ему не за что нас любить.

Каждый раз в Великую Пятницу я задаюсь таким вот вопросом:
А зачем Он по Воскресении снова пошел к апостолам? Зачем? Почему Он не пошел к другим?
Они же Его предали? – Предали.
Они Его бросили и разбежались.
Спросите любого современного человека, чего вы никогда не простите ближнему? Он ответит: предательства.
Мы не мыслим сами себя предателями… Понимаете? Ну, никак не мыслим.

А зачем Он обратил римского воина? Воина, который ребра пронзил Ему копьем.
Мы не мыслим себя мучителями…

А для чего Он исцелил Малха? Да-да, для чего он исцелил Малха, который пришел схватить Его в Гефсиманском саду?
Мы не мыслим себя преследователями Проповедующих Правду…

А Павлу-гонителю зачем Он явился? Зачем?
Мы не мыслим себя гонителями Истины…

Но кто же мы тогда такие, хотелось бы понять? Наше-то какое место во всей этой истории?
Вот мое лично место? Какое?

Есть такая молитва, которую многие из нас произносят каждую неделю. Некоторые – хотя бы раз в месяц. А кто-нибудь – раз в год. Каждый по-разному, но мы, христиане, все ее когда-нибудь произносим.
Это молитва Иоанна Златоуста «Ко Святому Причащению».
В ней есть одна фраза, которая звучит, как приговор.
«От них же первый есмь аз».
Помните? Помните?

«Пришедый в мир грешныя спасти» — это про нас. Это мы признаем. Это — как утешение.
А «От них же первый есмь аз» — это как приговор. И это вряд ли про нас.

Но поскольку слова молитвы начинаются с нашего обращения непосредственно к Богу:
«Верую, Господи, и исповедую», –
то шансов отмолчаться нету. Приходится разбираться.
Я что? Я действительно перед людьми и перед Богом исповедую, что я первый из грешников?
Или я притворяюсь и вру?
Так вру? Или исповедую?
И что я, собственно, исповедую?

А вот то, что не «один из». Понимаете?
И даже не «один из первых».
Я просто первый!
Я – первый грешник!
Я – худший!
Я!

Апостолы разбежались? Нехорошие апостолы?
- От них же первый есмь аз!

Петр отрекся трижды?
- От них же первый есмь аз!

Воин пронзил сердце Христово?
- От них же первый есмь аз!

Павел гнал Христа?
- От них же первый есмь аз!

Дальше – хуже.

Иуда предал Христа?
- От них же первый есмь аз!

Пилат предал его на пропятие?
- От них же первый есмь аз!

Воины терзали плетками Его тело?
- От них же первый есмь аз!

Каиафа всеми неправдами добился Его смерти?
- От них же первый есмь аз!

Я – хуже, чем Каиафа…

Вот мы с вами сейчас встречали воскресшего Христа. И читали эту самую молитву. Завидев своего Спасителя, мы ему честно и сокрушенно признались:
Мы были худшими, Господи!
Мы были хуже, чем твои мучители.
Мы были гаже, чем твои предатели.
Перед Тобой, Господи, совершенно никчемный материал. Совершенно никчемный! Неужели Ты этого не видишь? Теперь я понимаю, почему Ты пошел к апостолам. Потому что мы еще хуже. Так зачем же Ты пришел к нам?

- Неужели Ты не видишь, что Ты мне не нужен, Господи! – хочется мне заорать Ему, стоящему на пороге.
- Мне даже студень дороже Тебя! Простой говяжий студень!
- За миску студня я бы продал Тебя! Даже не за сребреники, а всего лишь за студень!
- Выйди от меня, Господи! Потому что я – первый грешник!
- Я – худший!
- Я!

- Отче, — хочется мне прошептать Ему. Ему Воскресшему! Входящему к нам во Славе!

- Отче! Я согрешил против Неба и пред Тобою, и уже недостоин называться сыном Твоим!

^[7]

photosight,ru. Фото: Сергей М.

А Он? А Он, представляете? Подходит. Обнимает меня за плечи. Прижимает меня к Себе, гладит по голове и говорит:
- Да, ладно, сынок…
Просто ты был мертв и ожил.
Пропадал и нашелся.
Принесите ему лучшую одежду.
Заколите откормленного теленка.
Станем есть и веселиться!
Кстати, бабушка просила передать тебе студень.

Вот такой у нас Бог. Понимаете?
Вот такой!
И слава Ему во веки!
Аминь!

Христос Воскресе!

Читайте также:

Про гедонизм ^[8]

Восьмая заповедь ^[9]

---

Article printed from Православие и мир: http://www.pravmir.ru

URL to article: http://www.pravmir.ru/dva-dnya-do-studnya/

URLs in this post:

[1] Image: http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2012/04/studen1.jpg

[2] Великий Понедельник: http://www.pravmir.ru/tag/velikij-ponedelnik/

[3] Вторник: http://www.pravmir.ru/tag/velikij-vtornik/

[4] Великой Среды: http://www.pravmir.ru/tag/velikaya-sreda/

[5] Великий Четверг: http://www.pravmir.ru/tag/velikij-chetverg/

[6] Пятницу: http://www.pravmir.ru/tag/velikaya-pyatnica/

[7] Image: http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2012/04/oasha_hristos.jpg

[8] Про гедонизм: http://www.pravmir.ru../pro-gedonizm/

[9] Восьмая заповедь: http://www.pravmir.ru../vosmaya-zapoved/

Click here to print.

Копирайт © 2009 Православие и мир. Все права зарезервированы. Хостинг сайта 100mb.ru

Илья Забежинский. Вот, я надел ордена...

Вот, я надел ордена…

 

Папа умер, когда мне было 7 лет. Это случилось в августе 74-го. Ровно через три недели после его смерти я пошел в первый класс. А за три месяца до этого, в мае, он записал меня в английскую школу. Почему-то он ужасно хотел, чтобы в английскую. Таких школ было в районе две. Одна на канале Круштерна, возле площади Труда. Другая – на Плеханова, теперь Казанской. Бывшая Вторая гимназия.

 

На Круштерна папе что-то не понравилось. Он сам не мог объяснить что. Вроде бы и к дому ближе, пешком минут двадцать – а на Казанскую приходилось ехать на трамвае. Но папа почему-то выбрал Казанскую.

 

Папа был старше мамы на 36 лет. Когда я родился, ему было 54, а маме – 18. По-моему, он считал меня главной удачей своей жизни, главным приобретением. И любил меня безмерно. А я гордился своим папой.

Когда-то папа воевал. Был командиром батареи. Гвардии капитаном.

Я его спрашивал:

- Пап, расскажи про войну. Как там было?

А он мне отвечал только:

- Вот, Илька, я утром строю солдат и громко говорю им: «Здравствуйте, товарищи!» А они мне отвечают хором: «Здравия желаем, товарищ командир!».

Вот и весь рассказ. Ни стрельбы, ни побед.

А еще на даче в сарае висела теплая офицерская шинель. Папа в ней осенью перекапывал грядки. Про нее я тоже знал, что она «с войны».

Он вообще не хотел говорить со мной о войне. Какие-то подробности я узнавал потом, от мамы.

На фронте он был два раза ранен: в ногу и в легкое. Осколок в легком оставался до конца жизни.

Еще была блокада. В блокаду в Ленинграде умерла бабушка Сима, папина мама. Был Ленинградский фронт, Волховский. Какой-то Прибалтийский. Потом Украинский. Тоже не помню, какой точно.

Закончил войну в Будапеште. После его смерти остались три боевых ордена: Красной Звезды, Красного Знамени и Отечественной войны I степени. И три медали: за Ленинград, Вену и третья – с профилем Сталина.

Ордена и медали были приколоты к небольшому поблекшему коврику.

Когда закончились бои за Будапешт, папа пошел взглянуть на знаменитое здание королевского дворца. Пока папа осматривал побитые пулями и осколками залы, ординарец принес ему этот коврик со словами:

- Вот Вам, товарищ капитан, бархотка, будете сапоги чистить.

«Бархотка» оказалась куском гобелена 17-го века, срезанного со стены дворца.

Ну, папа на сапоги велел ординарцу отрезать кусок дорожки, которая во дворце на полу лежала, а на исторический гобелен после войны прикрутил награды и убрал с глаз подальше.

Папа никогда не носил орденов. Он считал войну самым отвратительным событием в своей жизни. А ордена, приколотые к этому самому гобелену, валялись в стареньком довоенном ридикюле где-то в шкафу.

 

В школу на  Казанскую меня брать не хотели. Очевидно, из-за отдаленности от места проживания. Вечером ко мне в комнату доносились невнятные разговоры между родителями. И я слышал, как мама сказала папе:

- Надел бы ты что ли ордена? Все-таки заслуги…

 

Наутро  папа действительно надел ордена и отправился разговаривать с директором школы.

Но в орденах он до школы только доехал. Потому что, поднимаясь по беломраморной гимназической лестнице, папа остановился между этажами, отошел к окну и, сняв с пиджака награды, решительно убрал их в портфель.

 

Директор, приятная молодая женщина, слушала немолодого седоволосого мужчину, который рассказывал ей о своем маленьком сыне. И что-то было в папином рассказе такое, что директор выслушала его, улыбнулась и все-таки приняла меня во Вторую гимназию. Она взяла документы, все записала, а в конце беседы, немного замешкавшись, попросила:

- Арон Захарович, а не могли бы и Вы нам помочь? Надо бы покрасить стены в кабинете у первоклашек.

 

Она привела папу в коридор начальной школы и сказала:

- Вот Вам два класса на выбор. Какой покрасите, в таком Ваш сын и будет учиться.

 

Мама говорит, папа приехал из школы веселый, убрал ордена в шкаф, переоделся и тут же отправился в магазин. В магазине он купил ведро краски и валик. Поехал назад в школу. Остановился перед классом с надписью 1 «Б». И за один вечер выкрасил там стены в нежно зеленый цвет.

Ближе к ночи папа вернулся домой, зашел в детскую, вынул книгу у меня из рук, по-папуасски попрощался со мной, потершись носом об нос, как это у нас было заведено, и, взъерошив мне волосы, сказал:

- Давай, гимназист, спи. Начитаешься еще…

 

Почему папа так стремился отдать меня именно на Казанскую? Почему он выбрал именно этот класс? Догадки пришли много позже.

Лет через тридцать после его смерти я вдруг осознал, что все важнейшие свершения моей жизни, друзья, карьера, а главное, женитьба, случились таковыми потому, что корни их были определены именно в той школе и в том классе, куда папа устроил меня за три месяца до смерти. Как бы я ни разматывал события своей жизни, начало их всегда происходило из этого класса со светло зелеными стенами.

Чудны дела твоя, Господи!

Если бы папа все же отдал меня в другую школу. Или покрасил стены в другом классе, вся моя жизнь сложилась бы совершенно иначе.

И хотя многие потом долго рассуждали, насколько безответственно было родить ребенка на шестом десятке, а потом взять и умереть, оставив его (то есть меня) без поддержки. Папа всем им утер нос. Он устроил мою жизнь. И только после этого умер. Все в моей жизни было просто папино благословение.

 

Прошли годы. Минуло десять лет. Я заканчивал школу.

К тому времени у меня был отчим. Его звали Эммануил Исаакович. Он был круглоголовый, лысый,  с густыми бровями,  внешне очень эффектный, ужасно обаятельный. Родные и друзья называли его Моник. Мы, дети, пока он не женился на нашей маме, искренно его любили и звали дядей Мишей. Нам он тогда очень нравился. Тем более, что это был первый человек с загадочным названием «еврей», появившийся в нашей семье после смерти папы. Ну, а когда они поженились, достаточно быстро что-то сломалось. И мы сами за глаза стали звать его Моником. И в этом было уже что-то презрительное и насмешливое.

Вообще-то, среди трех моих отчимов Эммануил Исаакович был наиболее интересный и, я бы даже сказал, самоотверженный человек.

- Я взял вас с тремя детьми, - говорил он всем нам и никогда моей маме. Имея в виду, что когда они поженились, нас у мамы уже было трое. 

Он был влюблен в маму. Мама была младше его на 20 лет. Через месяц после свадьбы Эммануилу Исааковичу исполнилось 55.

Он любил Ленку, нашу приемную сестру. Он обожал Наташку, нашу младшенькую, вечно хворую, но ужасно вредную и, естественно, избалованную. Он безоглядно удочерил ее и отдал ей всю нежность, какую только может подарить немолодой мужчина четырехлетней дочери.  Наташка звала его папой.

Одна у него была беда. В тот год, когда он стал моим отчимом, мне, его пасынку, исполнилось четырнадцать лет. Переходный возраст.

 

У нас были очень сложные отношения. Я его попросту изводил.

У меня ведь был когда-то папа. Понимаете? Папа умер, когда мне было 7 лет. Но мама сделала все, чтобы сохранить, воспитать и преумножить во мне память о папе. Она говорила:

- Папа очень хотел, чтобы ты занимался музыкой.

Или.

- Представь, что папа узнал бы об этой двойке.

Или.

- Папа никогда бы так не поступил.

По-моему, когда мама выходила замуж за Моника, она пыталась вернуть папину тень в наш дом.

А для меня папа итак всегда присутствовал где-то рядом. И я никак не мог понять, зачем мне вообще нужен какой-то отчим? Каким бы замечательным он не был. О маме я, разумеется, не думал.

Нет, я, конечно же, не пытался их развести. И, вроде бы, специально их не ссорил. Но вел себя сознательно вызывающе. Хамил тонко и с подтекстом. Иногда просто оскорблял. Моник не выдерживал, вспыхивал. Пытался поставить меня на место. Мама принимала мою сторону. Она всегда принимала мою сторону. Я об этом знал.

Позже, когда я ушел в армию, они развелись. Папино возвращение не состоялось.

 

Эммануил Исаакович тоже успел повоевать.

Когда началась война, ему шел шестнадцатый год. Летом они с одноклассниками рыли траншеи на Лужском рубеже. Потом бежали под бомбежками от наступавших им на пятки немцев. В пути еле укрылись от пытавшихся расстрелять их мотоциклистов. В конце августа пробились все-таки в Ленинград.

Осенью  41-го вместе с другом они прорвались в кабинет секретаря обкома комсомола в Смольном. Идея была такая.  Поскольку все понимали, что Ленинград сдадут фашистам, они просили выдать им пистолеты, гранаты и запас продовольствия. Со всем этим снаряжением замуровать их в колонны Зимнего дворца. Когда Гитлер приедет осматривать сокровища Эрмитажа, они убьют Гитлера.

Секретарь похвалил друзей за находчивость, пообещал, что Ленинград не сдадут, и, поскольку мальчишки соврали, что им уже исполнилось шестнадцать, определил в комсомольско-молодежный боевой отряд.

В суровые дни конца осени – начала зимы 41-го отряд лежал в оцеплении на Средней Рогатке. Это были самые настоящие боевые действия: немцы стреляли в них, они стреляли в немцев. Потом, когда стало потише, им на смену пришли регулярные части, а комсомольцев отправили решать боевые задачи в городе. Они ловили диверсантов, охотились на мародеров, выискивали на рынках торговцев человеческим мясом. Всякое, в общем, было. А главное, был голод.

Прямо накануне войны родственники из белорусского местечка, откуда вся семья и происходила, прислали им в Ленинград бочонок прошлогоднего засахаренного меда. Мама Моника, Роза Александровна, страшно ругалась на местечковых скупердяев, тем более что мед в семье никто не ел.

Как выяснилось позже, белорусских родственников немцы сразу сожгли всех до единого, еще осенью 41-го. А в первую блокадную зиму бочонок старого меда спас всей семье жизнь.

Вообще, Моник не очень любил про войну рассказывать. Только, когда начали давать в 80-е участникам войны льготы, всплыли все эти истории. Они тогда с друзьями добились, чтобы бойцов отряда приравняли к участникам и выдали им, хоть и запоздало, медали «За Оборону Ленинграда», а Монику, как офицеру в отставке, еще и орден Отечественной I степени.

 

Ордена были получены. И убраны в шкаф. Только разве ж дело в орденах? Не носить же их …

 

Вы знаете, чем старше становишься сам, тем больше вещей становится на свои места. Эммануил Исаакович был совершенно незаурядным человеком. Трезво оглядываясь назад, а еще больше по сторонам, я понимаю это только теперь.

 

Боевая юность. К концу войны окончил военное училище. В мирное время получил два высших: техническое и юридическое. К 80-му году, когда они с мамой поженились, он возглавлял лабораторию НОТиУ на Полиграфмаше. НОТиУ – это Научная Организация Труда и Управления – последний рывок в попытке спасти советскую экономику. В Ленинграде тогда шутили: «Пережили мы блокаду, переживем и НОТ».

 

Моник писал стихи. Добротные, кстати, качественные стихи. Знал историю и литературу. Увлекался фотографией. Сам проявлял и печатал карточки. Научил этому и меня. Вообще он был необыкновенный рукодельник. Сам собирал и чинил мебель, делал ремонт в квартире. Занимался всевозможными поделками: делал аппликации из ткани, картинки из соломки, чеканил, выжигал. Ко всем этим занятиям он изо всех сил пытался привлечь и меня. Я брыкался. Но тому, что такое склеить стул, или забить в стену дюбель, научился именно у него.

 

Удивительно, насколько самозабвенно он был увлечен древнерусской культурой. Он пытался вырезать по дереву иконы, клеил из соломки псковские и новгородские храмы. Ездил с фотоаппаратом по старинным русским городам.

Мы знали историю его знакомства со знаменитым архимандритом Алипием, Псково-Печерским наместником.

Однажды в 60-е годы Моник оказался в Печерах. Побродив по монастырю, он стоял возле колодца на площади. Проходивший мимо высокий широкоплечий монах с крестом на груди остановился и вдруг задал ему вопрос:

- Еврей?

- Еврей.

- Воевал?

- Немного.

- Как зовут?

- Эммануил.

- Пойдем, раб Божий Эммануил, чаю попьем.

По рассказу Моника, в наместнических покоях попили они не только чаю.

Вот такой был человек наш Моник. Происходя из ортодоксальной довоенной местечковой еврейской семьи, он был истинным таким русским интеллигентом-почвенником. Крещеным, между прочим.

Про его крещение тоже существовала занятная семейная история.

Однажды маленький Моня, а было это в начале тридцатых, рассказал вечером своей еврейской маме, Розе Александровне, что русская няня Аннушка завела его на прогулке в какой-то дом с высокими куполами.

- Постояла, - рассказывал Моник, - помолчала. Потом перекрестилась и со словами «Почто такое хорошее дитя мучается?» зашла. А там какой-то дяденька в длинном халате читал непонятные длинные стишки, поливал его водичкой, а потом с ложечки давал что-то теплое типа хлеба с компотиком.

Ну, няню-то, понятное дело, сразу же выгнали. За то я теперь, спустя много лет, из всей своей бесчисленной еврейской родни подаю в записочках одного только своего отчима, раба Божия Эммануила. Он один из всех крещеный. Упокой Господи его душу!

 

Мы ссорились. Мирились. Он требовал, чтобы я извинялся. Мама меня уговаривала. Я просил прощения. Потом все начиналось снова. Главное, что я пытался ему внушить: мне не нужен отец. Отец у меня уже был. А ты – никто.

Ему было трудно. В конце концов, он бросил попытки приручить меня и занял отстраненно ироническую позицию. Вслух он называл меня «мальчик».

- А мальчик, что? Долго будет еще сидеть в туалете?

Или:

- Неплохо бы мальчику не оставлять грязные носки в гостиной…

Сами понимаете, это было непереносимо. Кончилось тем, что однажды я назвал его «старым придурком».

Эхе-хе-хе-хе-хе-хе… Стыдно вспомнить…

 

А тут случился конец 10-го класса. В середине мая, за две недели до последнего звонка, я решился рассказать маме, что аттестат мой будет безнадежно испорчен. При среднем балле 4,75 у меня будет «тройка» по физкультуре.

 

Надо сказать, что с физкультурой я не дружил никогда. Физкультуру мне заменяли книги. Мама дважды, в четвертом и в седьмом классах, пыталась отдать меня в спорт. Обычно с формулировкой «Или сегодня после школы запишешься в какую-нибудь секцию. Или ты домой не возвращаешься».

В секции-то я записывался, а вот с посещением было сложнее. В первый раз нелегкая занесла меня на бокс. Но там меня все били. Через несколько месяцев мама случайно обнаружила сына в секционное время, сидящим на лавочке в соседнем дворе с книжкой в руках вместо боксерских перчаток. 

Второй раз я записался на бадминтон. Там меня не били, просто я всем проигрывал. Через несколько месяцев я снова вернулся к любимым книжкам. Мама махнула рукой.

 

На школьных уроках было не лучше.

У нас был учитель физкультуры. Звали его Игорь Иванович. Он был в возрасте такой мужчина, лет около шестидесяти. Вся спортивная часть нашего класса любила его очень. Неспортивная, то есть я, страдала. К тому же в классе была девочка Оля, в которую я был безутешно влюблен, и которая не особенно считала меня человеком. Игорь Иванович тоже не особенно преуспел, чтобы Оля свое мнение поменяла. На уроке это выглядело так:

- Забежинский на перекладину. Подтянуться десять раз.

Возле перекладины он выстраивал девочек и говорил:

-  Ну что, девочки! Посмотрите на Забежинского! Висит, как сосиська!

Не знаю. Может быть, он надеялся на то, что во мне взыграет самолюбие? Что я начну, как Рахметов поднимать тяжести и спать на гвоздях? Я пошел по пути наименьшего сопротивления. Перестал вообще ходить на физкультуру.

Игорь Иванович не мучил меня «двойками». Не ставил прогулов. Он выводил в четвертях «тройку» за «тройкой» и, похоже, просто радовался моему отсутствию. Очевидно, я должен был или победить себя, глядя с перекладины на Олю, которая сама при этом и не думала на меня глядеть. Или перестать оскорблять представления Игоря Ивановича о мужском физическом совершенстве. Не подтягиваешься – уходи. Ну, я и ушел.

 

Мама не ругалась, она только тихо вздыхала. Я присел рядом и обнял ее:

- Ма-ам, - протянул я, - поговори с Моником. Может, он сходит?

Мама скинула мою руку и сказала:

- Мне кажется, тебе надо самому его попросить.

- Может, все-таки ты?

- Ну, да. Ты будешь его оскорблять, а я буду просить. Нет уж. Дудки.

 

Вечером за ужином, после какого-то невнятного моего лепета, мама уговаривала Моника сходить в школу похлопотать за меня.

- А что мальчик сам не может решить свои вопросы?

Не ручаясь за мою выдержку, мама поскорей отправила меня делать уроки. С кухни долго доносились обрывки фраз про то, что «Взрослый человек должен сам отвечать за свои поступки» и «Если бы это был твой родной сын, ты бы просто сходил и договорился».

- Ну да, ну да, - гремело в конце разговора, - мальчик набедокурил, а я теперь пойду трясти орденами…

 

В субботу Эммануил Исаакович надел выходной костюм. Приколол военные награды. И отправился в школу. Через несколько часов, когда он вернулся, я сидел в своей комнате и делал вид, что готовлюсь к экзаменам. Моник переоделся и зашел ко мне. Взял стул, придвинул к столу, сел и посмотрел мне в глаза.

- Послушай, Илья! Вот, я надел ордена… - он перевел дух, -  Я пошел в твою школу. И я сделал это совершенно напрасно. Игорь Иванович твой – нормальный человек. Он не хочет исправлять тебе тройку. И, по-моему, он имеет на это право. Он говорит, у тебя был выбор: заняться спортом, или махнуть рукой. Ты выбрал второе. Получаешь по заслугам. Я его понимаю.

Но. Твоя мама просила меня похлопотать. Поэтому я пошел к директору и просил ее еще раз поговорить с ним. Директор при мне собрала малый педсовет. Они пригласила Игоря Ивановича и хором уговаривали его не портить тебе аттестат. Игорь Иванович сказал им просто: «Кто такой Забежинский? Я не знаю, кто такой Забежинский. Он не умеет подтягиваться? Если бы он хотел, он мог бы приходить после уроков. Он мог бы заниматься на переменах. Значит, он не хотел. Поэтому я своего решения не поменяю. И вряд ли вы станете меня заставлять».

Директор развела руками. Даже пыталась передо мной извиниться. Я сказал: «Не стоит. По заслугам, значит по заслугам».

Моник помолчал.

- Вот, я надел ордена.… Но лучше бы я этого не делал… Чужими заслугами не прожить, Илья. Ордена не помогают.

- Плевать! – сказал я и отвернулся.

Моник вышел, а с кухни долго еще раздавалось:

- Если бы это был твой родной сын…

 

Да-а-а…. Вот такая была история. Схлопотал я «тройку» в аттестат. И вместо двух вступительных, сдавал в институт четыре экзамена. Такие тогда были правила.

 

Прошло почти тридцать лет. Холодным февральским вечером наш сын Забежинский Митя, учащийся 11-го класса школы, в которой когда-то учился его отец, пришел к своей матери на кухню, чтобы рассказать, что в первом триместре он совершенно случайно получил по немецкому «два».

И он, разумеется, не стал бы никогда отвлекать маму такими пустяками, тем более, что первый триместр закончился уже три месяца назад, если бы не ужасно строгая учительница немецкого языка Людмила Игоревна.

Так вот эта самая Людмила Игоревна – она ничего не хочет слышать! Она намеревается и во втором триместре выставить ему «двойку».

И что это означает? А это означает, что Митю Забежинского не допустят к сдаче ЕГЭ и не выдадут ему аттестата зрелости.

Ну, и, конечно же, не могла бы мама поговорить с папой, чтобы он пошел и поговорил с Людмилой Игоревной, а если не получится, то и с директором школы, про то, что за оставшиеся до конца школы  три месяца он, Митя Забежинский, уже никак не успеет выучить немецкий. А портить жизнь человеку из-за такой ерунды, как немецкий язык, конечно же, не стоит.

Нет, он, Митя Забежинский, несомненно, и сам бы поговорил с папой, но зачем лишний раз слушать все эти «Безответственный разгильдяй» и «Пускай получает по заслугам».

 

Сами понимаете, это был непростой вечер. Дети сидели каждый в своей комнате, а с кухни то и дело доносилось «Взрослый человек должен сам отвечать за свои поступки», перемежавшееся «Это же твой родной сын, поэтому просто сходи и договорись».

Слышали дети и последнюю фразу:

- Ну да, ну да, наш сын лодырь, а я теперь пойду трясти орденами…

 

Орденов у меня нету. Нет, ну, конечно же, какое-то подобие есть. Я директор. Бизнесмен. Успешный выпускник той же самой школы. Поэтому через несколько дней я достал из шкафа свой итальянский пиджак, английские ботинки, шведское драповое пальто и отправился в школу к учительнице немецкого. У каждого поколения свои ордена…

 

Людмила Игоревна оказалась очень милой женщиной. Услышав мою фамилию, она улыбнулась одними глазами и предложила присесть.

- Видите ли, Илья Аронович. Вопрос ведь в чем? Кто такой Забежинский? Я не знаю, кто такой Забежинский. У Мити было шесть лет, чтобы выучить язык. В этом году у него было целых два триместра, чтобы хотя бы не получать двоек. В конце концов, если он чего-то не понимает, он мог бы заниматься и после уроков. На переменах мог бы подходить.

- Если Вы хотите меня уговорить, чтобы я просто так поставила ему «тройку», вряд ли у Вас что-нибудь получится.

- Понимаете, - устало пытался парировать я, - ведь я же с Вами полностью согласен. Он, безусловно, лодырь. Но мы же прекрасно понимаем, что за оставшиеся три месяца он немецкого все равно не выучит.

- Послушайте, Илья Аронович, у Вашего сына был выбор, учить немецкий или не учить. Он свой выбор сделал. «Двойка» - это просто констатация его выбора. По-моему, все по-честному.

 

Я в недоумении замолчал. Повисла пауза. Ордена не работали. Да их, собственно, и не было.

Я сделал движение, чтобы подняться и уходить.

- А Вы ведь учились в нашей школе? – спросила вдруг Людмила Игоревна.

- Да.

- Долго?

- Что значит, долго? Не понимаю.

- Ну, сколько лет Вы здесь учились?

- Ах, в этом смысле… Все десять лет. От звонка до звонка, как говорится.

- А Вы, наверное, знаете моего папу. Мой папа много лет работал учителем в этой школе.

- Интересно, - задумался я, - у нас немного было мужчин преподавателей. Как его звали?

- Мой папа – Игорь Иванович, он был учителем физкультуры.

- …….

 

- М-да-а…

- Чему Вы улыбаетесь?

- Видите ли, Людмила Игоревна, тридцать лет назад человек, пытавшийся заменить мне отца, надев боевые ордена, вот также, как я сейчас, ходил просить Вашего папу, чтобы он не портил мне аттестат зрелости «тройкой» по физкультуре.

- И что? Каков был результат?

- Никакого… Игорь Иванович отказался что-либо исправлять. Аттестат я получил с «тройкой».

- У меня папин характер, - склонив голову набок, со вздохом сказала Людмила Игоревна.

- Я это понял, - грустно улыбнулся я, снова собираясь уходить.

- А папа, кстати, жив, - сказала Людмила Игоревна, - Ему 86 лет.

- Здорово! Я рад. Надо же, они ровесники с моим отчимом, который приходил к нему за меня хлопотать. Очевидно, они понимали друг друга. Одно поколение. У них по-другому не получалось. Каждому по заслугам. И точка.

- По заслугам… - усмехнувшись, еле слышно повторила Людмила Игоревна.

- Постойте, - усадила она меня опять на место, - Вы должны понять, я не поставлю Вашему сыну «тройку».

- Я это понимаю.

- Я не поставлю ему «тройку» просто так. Он должен потрудиться. Хоть немного. Думаю, это будет справедливо. Пускай возьмет учебник и сделает с четырнадцатого упражнения по двадцать третье. В тетради. Через неделю я его жду.

- Спасибо, - сказал я, поднявшись. И остановившись в дверях, добавил:

- У Вас замечательный отец. Передавайте ему поклон.

 

Я приехал домой, переоделся и пошел к Мите Забежинскому в комнату. Взял стул, придвинул к столу, сел и посмотрел ему в глаза.

- Знаешь, Митя, - сказал я, - Вот я надел ордена… И пошел к тебе в школу. И я сделал это совершенно напрасно. Потому что двойка твоя по немецкому – честная. Все остальное – вранье. И будет справедливо, если тебя не допустят до экзаменов и оставят без аттестата зрелости. Это будет по заслугам.

- Но твоя учительница, Людмила Игоревна, считает по-другому. Она дала тебе задание. Имеешь шанс исправить, - и я протянул ему учебник.

 

- Па-ап, - говорит Митя и в порыве нежности вешается мне на шею, - Спасибо, пап!

- Не мне спасибо, а учительнице, - говорю я, - добрый она человек.

 

- Понимаешь, сынок – добавляю я, взъерошивая волосы у него на голове, - Не дай нам Бог получать по заслугам. Так что ордена не работают. Не работают, понимаешь?

 

 

--
Храни Господь
Дмитрий

ПАСХА. Из дневников протопресвитера Александра Шмемана

Вторник, 1 мая 1973. «Светлый»

Пасха. Страстная. Чуть-чуть омраченные мелким раздражением на суету в алтаре (четыре священника, пять дьяконов!), но в основном светлые, такие, как нужно. И все, что нужно. Я убежден, что если бы люди услышали по-настоящему — Страстную, Пасху, Воскресение, Пятидесятницу, Успение, не нужно было бы Богословие. Оно все тут. Все, что нужно духу, душе, уму и сердцу. Почему люди могли веками спорить об justificatio^[1], об искуплении? Все это в этих службах не то что раскрывается, а просто вливается в душу и в сознание. Но вот удивительно: чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что большинство что-то другое любит и чего-то другого ждет от религии и в религии. Чего-то, что я ощущаю как идолопоклонство, что делает контакт с «религиозными» людьми таким мучительным.

Пятница, 4 мая 1973

Все эти дни — пасхальные Литургии и крестный ход. Пасха как «вечность». Повторение неповторимого.

Светлый Вторник, 16 апреля 1974

Страстная и Пасха с обычной для них напряженностью, нарастанием, полнотой. Всегда волнуюсь о том, чтобы все прошло хорошо, и, слава Богу, всегда тот же подарок с неба. И опять то же чувство: как легко все это — всю эту красоту, полноту, глубину — превратить в «самоцель», в «идола». Ибо как только применишь это к жизни — страшное сознание, что в жизни это — крест. То, чему учит, что раскрывает Страстная и Пасха, — это такой замысел о жизни и победе, который действительно, как оружие, «проходит сердце».

Светлый Понедельник, 11 апреля 1977

Еще одна Пасха. И всегда мысль — а вдруг последняя? Еще раз — белая тишина Великой Субботы, прорыв пасхальной ночи, солнечная пустота воскресного дня. И опять — «il faut tenter de vivre…». Писать обо всем этом нельзя и не нужно. Только острое чувство: все это, действительно и только, по милости Божией, это разрушение смерти в нас. Ибо, конечно, смысл Пасхи, а значит и Церкви — в разрушении смерти. Продолжающееся сошествие во ад — Жизни. И дар нетленной жизни. Поэтому и все настойчивые «воскресни», «возстани» — это не «инсценировка» прошлого, не «символизм», а мольба о том, чтобы все это совершилось и совершалось в нас и с нами, в Церкви, в мире. «Смерти Царство разрушаеши…» Пасха — это передавание нам содержания веры как силы, как радости, как реальности, как Царства. Только от нас зависит «воистину воскресе» — от нашей веры, от степени нашего самоотождествления с «Царством смерти», в которое снизошла Жизнь, чтобы его разрушить.

Великая Пятница, 28 апреля 1978

Ожидание и исполнение. Кажется, никогда не кончится пост, не сдвинутся с места эти безконечные сорок дней… Затем в Лазареву субботу — «несбыточной» кажется Пасха… Но вот всегда приходит и всегда застает врасплох. Вот уж действительно: «Се жених грядет в полунощи…». Чувство такое, что совсем и не ждал и не готовился, что все равно безнадежно вне чертога…

Великий Четверг вчера — и всегдашнее чувство, что времени нет… Что это не он к нам приходит, а мы возвращаемся к нему, снова в него погружаемся, что он снова дается, даруется нам. «И Я завещаю вам, как завещал мне Отец, Царство…»^[2]. Что вся сила «литургии» Церкви именно в том и состоит, что она дает нам возможность этого возвращения, этого погружения… И, наконец, что «духовная» жизнь в том, чтобы там быть, а не только к «там» иногда и, притом, символически прикасаться… «На горнем месте высокими умы…».

Понедельник, 14 апреля 1980

За спиной — Страстная и Пасха: чудные, незаслуженно радостные, полные, «утоляющие»…

Великая Суббота, 25 апреля 1981

Перед уходом в церковь на любимейшую из любимейших служб: крещальную, пасхальную Литургию Василия Великого, когда «спит живот и ад трепещет…». И пишу только для того, чтобы сказать это. Это день моего «обращения»: не от неверия к вере и не от нецерковности к церковности и т.д., нет, — обращения внутри веры, внутри Церкви к тому, что составляет «сокровище сердца». Несмотря на греховность, лень, равнодушие, на почти постоянное, почти сознательное отпадение от этого сокровища, на небрежение в буквальном смысле этого слова. Не знаю, как, не знаю, почему, действительно, только по милости Божией, но Великая Суббота остается средоточием, светлым знаком, символом, даром всего. «Христос — новая Пасха…». И ей, этой «новой Пасхе», что-то во мне говорит с радостью и верой: Аминь.

Светлый Понедельник, 27 апреля 1981

Изумительная Пасха: по радости, по торжественности, по лучезарным весенним дням. И, главное, эта толпа молодых, празднующих Пасху с такой силой, так действительно всем существом. И после длинной субботы и длинной ночи та же толпа и на вечерне, и сегодня на Литургии.

Среда, 3 июня 1981. Отдание Пасхи

Отдание Пасхи. Я только что вернулся из церкви, с чудной пасхальной службы, и хочу просто подтвердить написанное вчера: да, для этого и в каком-то смысле — только для этого оставлена в мире Церковь. Чтобы снова и снова могли мы сказать: «Хорошо нам здесь быти…»^[3].

Великий Понедельник, 12 апреля 1982

Вербное Воскресенье — праздник Царства, праздник воцарения. Так ясно, празднуя его, что вся Страстная — это явление Царства. Вход Господень в Иерусалим: явление Царя. Тайная Вечеря — явление Царства. Крест — воцарение, победа Царя. Пасха — начало вечной Пасхи, вхождение на небо… «И отверз еси нам райские двери…».

Светлый Понедельник, 19 апреля 1982

Чудная Пасха. Лучезарная весна.

Цит. по: Протоиерей Александр Шмеман. Дневники. 1973–1983. — М.: Русский путь, 2005.
Подготовила к публикации Е. Дорман

^[1] оправдание (лат.).
^[2] Лк. 22:29.
^[3] Мф. 17:4.

Священное Писание в моей жизни

Священное Писание в моей жизни

Михайлов Димитрий, 1 курс, 2001г.

Свято-Иоанновские богословско-педагогические курсы.

 

 

Когда вспоминаешь, удивляешься: насколько близок и невидим Бог. Воистину, очи мои не узрят и уши не слышат, ибо огрубело сердце. Но память делает благодарным и одновременно дает надежду, потому что вся жизнь предстает как личный исход и в этом исходе слова Священного Писания как вспышки какого-то на первый взгляд иногодного моей жизни, а на самом деле - мгновения, моменты истины. Я не был и не есть достоин этих посещений, но раз уж есть случай, то свидетельствую то, что сам прошел своими ногами. Благодарю Бога, не оставлявшего меня, невзирая на мои грехи.

Когда накатывает тьма, и лукавый внушает, что все бесполезно, я вспоминаю - и продолжаю бороться.

 

В семье моих родителей и в семье их родителей исповедовали коммунизм. Это не ирония. Вместо Священног Писания я читал - и неплохо знал - 45 томов Ленина. Именно серьезное отношение к этому помогло мне задаваться вопросами, на которые взрослые не хотели отвечать, например: "А почему Владимир Ильич пишет - надо расстреливать каждого десятого?" Внимательного чтения достаточно, чтобы задуматься. Но вот что мне нравилось без размышлений - это моральный кодекс строителя коммунизма. Я помню, что на приеме в комсомол спрашивал вступающих о нем. И ставил их в тупик вопросом: "А почему ты не можешь без комсомола быть в первых рядах советской молодежи, как ты пишешь в заявлении?" Секретарь тихо показывал мне кулак. А я не издевался, я на самом деле хотел понять.

 

Даже на физфаке Университета, где по тоем же коридорам ходили будущий настоятель храма св. Иоанна Предтечи Алексей Крылов, мои будущий крестный отец, и  уже ходивший в Гореловскую колонию Александр Степанов, мой будущий духовник, на фоне свободомыслия всех направлений, за которе и сажали и выгоняли, я все еще верил, что просто не так люди поняли Маркса, плохо реализовали. И в стенгазете профкомовской печатал подборки стихов вроде этих:

                "Коммунизм святая наша вера,

                Испытанье стройками и боем.

                Только правдой личного примера

                Можно людям доказать, чего мы стоим"

 

Правда, еще в школе увлекался чтением философских эссе Ф.Бэкона. А у него в трактате "Об истине" начало странно звучало и хотелось выяснить - о чем речь: "Что есть истина, спросил Пилат насмешливо и не стал дожидаться ответа". Кто этот Пилат? У Кого он спросил? Нигде нет ссылок, как будто само собой понятно. Я попенял на недогадливость редактора, надо средневековые тексты лучше комментировать. Но вопрос остался и разрешился только годы спустя.

Много раз я убеждаюсь, что движение по духовным путям блокирует лень и страх новизны. Потому что иначе я бы гораздо раньше пришел к истине. Дело не в доступности литературы и не в знании текста. Дело в отношении к слову.

 

Двоедушие, воспитанное двумя поколениями людей в этой стране, гораздо страшнее, если принять в учет невосприимчивость к слову как руководящему импульсу действия. Я с детства знал, что говорят одно, а на самом деле другое. И спрашивать почему так опасно. Плохо будет. Есть люди, которые следят за всем и за всеми. Родители работали на оборону, делали ракеты, и все знали, что когда мама интересуется моими уроками по телефону с завода, ее слушают, а потом могут выказать осведомленность кэгэбешники. Люди, которые жили в библейские времена, иначе думали. Мне кажется, именно потому и выбрал Бог их, что они слышали и делали, а мы слышим и думаем, делать или нет.

Потому и не воспламенили меня эти искры, рассеянные по всей культурной традиции, что для меня слово не равно делу.

И этот совок я ощущаю в себе до сего дня, увы. И еще более ужасно, что и в Церкви вижу то же самое.

Как мне доказать, показать неверующему отцу, что Церковь отличается от партии ?

 

                Было огромное потрясение, когда в больнице, решив во что бы то ни стало дочитать Новый Завет до конца, я вдруг прочел в 2 Послании к Фессалоникийцам с детства знакомые слова: "...если кто не хочет трудиться, тот и не ешь" (2 Фес. 3:10) Господь поместил меня в райское место, больница была в Сестрорецке, и я читал Писание, сидя на тихом берегу Финского залива, обдумывал его, бродя по пустым весенним улочкам, составленным из необитаемых в ту пору дачных домиков. Это была милость Божия, а я плакал, что теперь меня выгонят из пекарни, я не смогу больше таскать тяжести. (Выгнали. Только потом, тоже чудесным образом, я попал на другую, более стабильную и много давшую мне для покаяния работу.) В больницу я попал для операции, но ее отменили. А когда я прочитал Новый Завет, как-то вскоре и выписали.

                С детства помню : "кто не работает - тот и не ест. От каждого по способностям, каждому - по труду" Только теперь, на седьмом году церковной жизни, я могу различить "труд" и "работу". И более-менее начинает выкристаллизовываться ответ на вопрос, мешавший мне прийти в Церковь, который мои друзья-христиане мне так и не открыли тогда: "А чем отличается партия от Церкви?"  И становится еще более обидно, как же нас надули, и как же мы сами позволяли себе не думать. А теперь мой некрещеный отец не хочет придти в Церковь и говорит мне: мы верили - и нас обманули. Больше верить не хочу.

 

Но это все было после крещеия и покаяния. Я и заболел-то оттого, что сжег огромный мешок оккультной литературы.

Умные люди смеялись и осуждали - зачем  такое средневековье. Отвечал: грешить так грешить, каяться так каяться. Нужны поступки, а не слова. И тут же ощутил, что вызов принят. Это было одно из свидетельств, что невидимый мир тоже так считает, хотя и на все лады уверяет нас, что все эти исходы и разрывы отношений, сжигание идолов и проч. - дела давно минувших дней, а может быть и просто сказки для нашего назидания сочиненные.

"Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей..."

 

 

                А самая первая моя прямая встреча с Евангелием была... у рерихнувшихся. Сами себя иронично называли так последователи Рериха. Когда рухнула партия, куда только меня не заносило, но вот на каком то витке поисков правды, перед поездкой в Извару, где они решили создать братсво или коммуну, один из лидеров дал мне несколько листиков с непонятными словами на русском исковерканном языке. Я спросил- зачем так писать с ошибками. И что это значит: "Блаженни милостивии, яко тии помиловани будут"

 

Потом помню, прости меня, Господи, свой смех, да, это было - мама где-то раздобыла маленькую зеленую книжку и на пути на юг, в поезде, я читал ее от скуки и от общего расположения к познанию. Там все противоречило одно другому, там были такие непривычные обороты речи, какой-то набор историй, которые с кем-то происходили давным давно. Это странно, что люди до сих пор придают такое значение этим пережиткам прошлого. Я лишний раз убедился. что мой ум способен рассеивать заблуждения веков - вот что такое Университет! Знание - сила!

 

Это было бы смешно, если бы не вспомнить следующую встречус той же книгой спустя всего полгода.

Мама лежала в больнице, куда попала в день рождения, и вдруг сразу на операцию, и хирург говорит- пятьдесят на пятьдесят. Часов пять шла операция и этого времени хватил, чтобы я оказался в Никольском соборе, отыскал понравившегося мне старика с лентами крест-накрест,  как у революционных матросов, и стал плакаться ему.

Потом мне показали и Христа и Богородицу. Но первым был св. Николай. И вот ночами у постели мамы я читал эту книгу и удивлялся, чему же я смеялся - там совсем нет противоречий, и много смысла, только мало что можно понять так, как я привык: нет почти ничего, что можно взять и сделать. Да я и креститься хотел, только вот священник, которого я решил попросить, оказался какой-то не такой, какие-то глаза не такие. Наверное, хотелось такие, как на иконе.

 

И пошли опять круги по жизни. Вместе с просфорами таскал ТВ, где показывали Кашпировского - авось что поможет. Потом стал бегать за экстрасенсами. И у Кашпировского меня тоже, как некогда у Бэкона поразило и - увы моей лени - осталось без ответа в душе: "Не как я хочу, но как ты". Я не решаюсь писать эут фразу правильно ставя большие буквы, ибо Кашпировский недостоин этого.

                С тех времен во мне осталась нетерпимость к словам "хороший человек" при оценке духовного направления. Помню, как много я "послужил людям", а на самом деле сатане, таская эту заразу из одной судьбы в другую.  А все началось с того, что после хирургов, пивших в ординоторской и шивших больных гнилыми нитками, отчего были спайки и свищи и новые боли операций, экстрасенсы мне показались теми самыми людьми, о которых написано в Евангелии. Я так не формулировал, просто мне хотелось быть с ними, а не с этими резальщиками, чтобы не делать больно, а исцелять.

Я спрашивал, как вы это делаете, а они шарахались и не отвечали. Но когда человек упрям, он все равно найдет способ упасть. И я попал-таки туда, где чему-то учили. Там же впервые нам представили некоего человека, который мог предсказывать по звездам и я с удовлетворением почувствовал что-то родное, математика, небесная механика...

 

Но посреди этого падения помню странное пришествие двух монахов. Невероятно, но факт. И помню, что это было воспринято как некая широта взглядов аудитории, даже их чтение из Библии и последовавшие страшные слова о гневе Божием на всех нас мало кого тронули. Но во мне проснулась какя-то ярость и я встал и сказал: "Не пугайте. Вы лжете. Я знаю по опыту, Бог добрый, Он спас мою мать" Не помню, что они отвечали, началось какое-то оживление, и я понял, что зря сказал.

 

Потом были годы, которые прошли скверно, хотя порой казалось, что наоборот, иду к какой-то более подлинной жизни, чем жизнь моих родителей. Библию я не забывал, но и не читал постоянно, хотя понятие о Боге укоренилось прочно.

Но все время какое-то неблагоговейное скверное чувство, подогреваемое разного рода толкованиями, во множестве расплодившимися в то время, когда вся страна просто помешалась от неустройства жизни на магии, оккультизме и иже с ними, - это чувство вызывало мало симпатий к Богу: надо же как он мстителен, выгнал из рая и не пускает. И на земле жить не дает. Чушь полная, читал свои дневники и удивлялся. Но ведь это было не только со мной. Сейчас я думаю, что вне общины человек спастись не может. В одиночку всегда упадешь. А тогда я и слово такое знал только по истории крепостного права. А вокруг были одинокие искатели духовного совершенства. Так что Священное Писание скорее было мне в соблазн и безумие, как и в начале.

 

В Церковь пришел вслед за женой. Мне не нравилось и не нравится, когда люди не понимают что делают и я настоял, чтобы она отдавала себе отчет во что верит, пойти учиться. Попали в ВРФШ. Высшая религиозно философская школа была конгломератом всевозможных течений с непонятными названиями и я выбрал отделение церковной археологии и литургики, поскольку в названии два слова из трех мог понять.

                Три яркие личности запомнились мне и много дали. Историю Церкви  читал Виктор Алымов, с которым впоследствии сблизившись, мы стали готовить к изданию его лекции по литургике. Я просто набирал тексты литургий и его комментарии, совершенно не понимая, почему так важны эти эпиклезы, анафоры и прочая тарабаршина. Но было интересно набирать про агапы и вообще чувствовалось, что по крайней мере какая-то жизнь здесь была. И удивительно как образованнейший Алымов к этому серьезно относится. Это был первый верующий и одновременно умный человек.

И что удивительно, он постоянно цитировал на память Евангелие, со ссылками на главу и стих. Я поражался, как он это помнит, он улыбался и говорил, что просто часто читает. Я не мог понять зачем так часто читать одно и то же.

                Вторая личность был о.Ианнуарий, читавший Новый Завет. Он оказался бывшим физиком, да и мои речи о том, что "что наверху, то и внизу" и прочие премудрости, полученные в прежней жизни он рассеивал словами Писания мягко и точно. Стало понятно, что во всем этом множестве произведений есть какя-то взаимосвязь, и не спроста они так бойко цитируют то одно, то другое. А еще он изумительный рассказчик, и греческие вставки в его речи приводили аудиторию в восторг. Он открыл нам очень важную вещь. Оказалось, сто стих - это не метафора. Павел писал стихами. Мы же читаем подстрочники. И я узнал, что в греческом есть божественный аорист, такой способ речи, который указывает, что речь идет о Боге, а не о наших делах. И странное было чувство, когда он ощутимо напрягся, слушая мои ссылки на Левина, читавшего Библейскую историю.

                Левин, как я понимаю сейчас, был иудей. Или протестант. По крайней мере благоговения перед текстом не имел никакого. Эта научная смелость мне импонировала, а уж докапываться до правды я любил всегда. И надолго подружился с Яхвистами, Элогистами и Дейтрономистами и прочими авторами текстов, даже до того, что когда Левин принес распечатку, где было указано, какой кусок текста кто писал, я решил восстановить правду любой ценой.

                                Как Бог милосерден, можно понять, задумавшись над противоречием - ведь и за меньшие грехи убивал людей в Ветхом Завете, а мы с женой воодушевленно резали (!) на стихи Священное Писание и составляли эти версии.

Работа прекратилась как-то сама собой, по каким-то пустяковым причинам, я их не помню. Дальше 20 главы Бытия мы не прошли. Слава Богу. Когда впоследствии я осознал грех, прошло 4 года церковной жизни и я восстановил и переплел растерзанную Библию, пошел с ней на исповедь. Помню, народ в очереди стоит с бумажками-перечнями своих грехов и удивленно посматривает: с такой толстой книгой мог придти только отпетый злодей перед смертью.

 

И смех, и грех. Но ведь только помня, как тебя помиловал Бог, можешь не осуждать других, которых я бы ни за что не помиловал. И может быть, это правильно, надо отделяться от людей иной веры и образа жизни не потому что они уже не спасутся, как бесы, а потому, что ничтожна мера моего к ним человеческого милосердия, которое при  его неправильном употреблении становится человекоугодием и предательством Бога и Церкви. Тогда я так не думал, и мне все казалось, что есть такой круглый стол или костер, у которого будет хорошо всем: и православным, и оккультистам, и иноверцам.

И ВРФШ это направление мысли зримо поддерживало. Но увы, дело было дорогое, а натуроплаты - мы были допущены к занятиям только в качестве платы за ремонт помещений - хватило на один семестр. Осталась дружба с Алымовым, история Церкви и литургика. И разрезанная Библия.

 

К крещению я пришел "в полной несознанке". Катехизации не было. О том, что надо исповедывать грехи всей жизни, мне сказал о. Александр Чистяков, прогнавший меня с исповеди за неумение говорить по существу. И это было хорошо, потому что пытаясь освоить новое незнакомое слово, мы попали на курсы катехизации к о. Александру Федорову, которые завершились тем, что он отлучил нас от Причастия до испонения пятой заповеди: нужно было вернуться к родителям с покаянием. Вот тут уже стало страшно, потому что выяснилось, что все академические уроки закончены, надо делать. А делать стыдно, страшно и не хочется. Но весомость Библии сильно выросла, поскольку от мыслей о тех кто ее писал пришлось перейти к жизни по написанному.

 

Эта жизнь, вернее ее неумелые попытки, разрушили все, построенное нами "во имя свое". А поскольку ничего иного не оказалось, то семьи не стало. Не Писание, конечно, виновато, а мы сами. Но теперь мне совсем не кажется каноническим буквоедством увлечение Алымова постановлениями Соборов. Когда-то на сборах в армии нам говорили, что Устав писан кровью - и лучше исполнять его.

 

Однажды, три года спустя после крещения, я ехал в трамвае и было тесно и душно. Но я уже твердо решил, что если мне мешают читать Евангелие дома и спокойно, я буду читать его где угодно. Лучше неблагоговейно, чем никак. И вот ухитрился достать и читаю у Луки в 13 главе о неплодной смоковнице. И вдруг стало как-то просторно, тихо и как будто в тишине громко кто-то прочел: "...вот, Я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает?"(Лк 13:7) Через какое-то время опять вернулось ощущение времени и переполненого трамвая.

Но вопрос бы поставлен. И до сего дня не знаю ответа.

 

Я заметался тогда, стал суетиться, браться за любые послушания, помогать кому и чем мог, и все равно чувствовал, что это те же "галочки", которых много было еще в коммунистическую пору. Чего-то главного нет. И непонятно, кто это главное скажет.

 

Регулярные встречи с Евангелием обеспечивала больница, куда попал на послушание. Памятуя свой опыт, таскал Евангелие кому мог. И отвечал как мог на вопросы. Но не было ясности, как в целом должна быть устроена жизнь, чтобы эти вечере вопросов и ответов так поразительно не напоминали бы ВРФШ.

 

Однажды мне пришлось копировать для вновь организуемого радио при Братстве видеоленту митр. Антония Сурожского. Студия была темной, справа работал над монтажом какой-то программы оператор, любезно пустивший меня, но сам нецерковный человек. И вот посреди ленты вдруг экран как-то заполнил все видимое пространство, вернее растворился и отец Антоний, глядя прямо в глаза, сказал: "Ты должен найти в Евангелии те места, от которых зажигаеьтся сердце. Это те места, где у тебя уже есть что-то общее со Христом"  Я часто ленюсь делать это и сознаю, что надо бы попридержать шаг, чтобы поступки вытекали из движения души под воздействием Писания. Но в одиночку это трудно, а найти человека ничуть не легче, чем тому, кто 38 лет страдал и лежа у Силоамской купели, ждал Христа.

 

Много мне встречалось людей, свидетельствоваших силу священных слов. Не забыть рассказ женщины в Оптиной пустыни, которая спаслась чтением Евангелия, когда врачи отказались оперировать опухоль мозга, а она решила, что медленно сходить с ума хуже, чем читать Евангелие и две недели читала его во все время бодрствования по кругу.

Она исцелилась и приехала в Оптину решать как жить дальше.

 

И сам я однажды Псалтирью Давидовой спасался от дурных людей, никак не решавшихся на дурное дело, когда звучали слова псалмов и расползавшихся, но немедленно снова появлявшихся как только переставал читать. Благодать живет и внутри меня, и это радостно и тревожно. Потому что так легко предать ее, продать за чечевичную похлебку сытой и удобной и внешне добродетельной благочествой жизни. И так много позади ошибок, что боязно делать шаг вперед.

 

Мешает ли молитвенное правило молитве?

- Православие и мир - http://www.pravmir.ru -

Мешает ли молитвенное правило молитве?

Posted By Протоиерей Максим Козлов On 16 августа 2011 @ 5:59 In 

^[1]

Протоиерей Алексий Уминский

Протоиерей Алексей Уминский: Сегодня мы хотим поговорить о молитве и о молитвенном правиле. Правило — это то, что должно изменить к лучшему наш внутренний мир. Но часто бывает, что человек регулярно молится не первый год, вычитывает правило и в то же время чувствует, что его молитва становится формальностью. Святитель Феофан Затворник ^[2]говорил о том, что молиться только по молитвослову — это примерно то же, что говорить с Богом по разговорнику. Что такое молитва и молитвенное правило? Каким оно должно быть? Об этом мы хотели бы поговорить сегодня. Моим собеседником будет настоятель храма святой мученицы Татианы при МГУ Протоиерей Максим Козлов.
Вопрос: Я пробовала молиться по молитвослову, но мне не все слова там понятны. А если я буду молиться ко Господу произвольными словами, это на что-то повлияет?
Протоиерей Максим Козлов: Вопрос частый и резонный. Я думаю, его нужно рассматривать в двух плоскостях.
С одной стороны его можно поставить так: могу ли я полностью заменить молитвенное правило молитвой своими словами? Будет ли это хорошо? Здесь рано или поздно то, что мы говорим своими словами, скажем так, отольётся в определённого рода формулы, только формулы эти будут, с одной стороны, не так глубоки и часто не так правильны, как то, что мы читаем в молитвослове.
С другой стороны, не всегда мы будем молиться о том, что нужно, потому что то, что мы читаем в церковных книгах, создаёт некий правильный вектор. Там мы не найдём молитвы о ниспослании нам мерседеса, о том, чтобы найти потерянный кошелёк, чтобы мы получили работу с зарплатой в десять раз больше, чем та, которая есть у нас теперь. А центром этих молитв всегда будет покаяние ^[3], благодарность Богу и устремление к Царствию Небесному. Поэтому иметь тексты, в том числе и тексты в обычном нашем молитвослове, как некий постоянный ориентир, по которому мы сверяем собственные добавления, — дело хорошее.
Но отец Алексий привёл слова святителя Феофана, и с ними нельзя не согласиться. Конечно же, ограничение молитвы только вычитыванием (страшное слово на самом деле) текстов, неважно, на гражданском или церковнославянском шрифте, равно как ограничение присутствия на богослужении выстаиванием, то есть некоторым физическим упражнением, — это абсолютное искажение смысла христианской молитвы.

Протоиерей Алексий Уминский: И вообще загонять духовную жизнь в какую-то жёсткую форму просто невозможно.

^[4]

Протоиерей Максим Козлов

Протоиерей Максим Козлов: Да, и причём если человек живёт с ощущением, что исполнением этой формулы он спасается, этим он, право же, не будет отличаться от тех исполнителей закона, о которых апостол Павел пишет, что зря они уповают на исполнение закона, зря думают, что исполнением закона обретается спасение…
Протоиерей Алексий Уминский: …и в Евангелии Христос тоже обращает к ним самые жёсткие, самые негодующие слова.
Протоиерей Максим Козлов: Безусловно. Поэтому желательно соединение с церковной молитвой собственных молитвословий, — я бы даже шире сказал: некий творческий подход к тем текстам, которые мы имеем в молитвословах(1), при рассмотрении их как указания пути, а не как устава гарнизонной службы, который непременно нужно исполнить. Вот это было бы, наверное, более адекватным подходом.
Протоиерей Алексий Уминский: Мне очень нравятся слова, которые в своё время сказал о молитвенном правиле святитель Игнатий Брянчанинов. Он сказал, что человек не должен становится рабом молитвенного правила. Он сказал, что то, что Господь сказал о субботе, относится и к молитвенному правилу: не человек для правила, а правило для человека.
Вопрос: Иногда приходишь с работы и так устаёшь, что переключиться на молитву, чтобы прочитать её с душой, нет сил. Как Вы считаете, можно ли заменить её коротким правилом преподобного Серафима Саровского?
Протоиерей Максим Козлов: Думаю, что безусловно можно вспомнить слова преподобного Амвросия Оптинского ^[5]: лучше покороче молиться, думая о молитве, чем молиться длиннее, и при этом думать, когда молитва закончится.
Единственное, к чему я бы призвал, — всегда быть честными перед Богом. Бывает, мы пришли, занялись домашними делами, у нас действительно нет сил больше чем на три-пять минут сосредоточено встать перед иконами и душу свою вознести к Богу. А иной раз мы пришли, сделали домашние дела, посмотрели телевизор, приятно выпили чаю, позвонили другу или подруге…
Протоиерей Алексий Уминский: …минут на сорок…
Протоиерей Максим Козлов: …приняли ванну. А потом очень хочется спать. И мы говорим что, ну, какая же тут молитва, и на Серафимово правило сил не находится уже… завтра на работу вставать… нет, никак не могу. И это будет уже не вполне честно. Главное — сохранять пред Богом искренность. Тогда на самом деле не будет проблемы выбора: когда-то действительно возможно сократить молитву, а когда-то нужно иметь мужество к тому, что мы называем правилом.
Протоиерей Алексий Уминский: Давайте поговорим о правиле. Сказано, что оно древнее, но насколько вообще-то оно древнее, и насколько то, что мы читаем как необходимые утренние и вечерние молитвы, является такой уж жёсткой необходимостью? Обязательны ли именно эти молитвословия? Может быть, мы можем строить свои утренние и вечерние правила как-то по-другому?
Протоиерей Максим Козлов: Действительно, есть одна справедливая мысль: эти молитвы — древние, если принять во внимание время составления каждой молитвы.
Действительно, их составляли преподобные Антоний Великий и Макарий Великий, святитель Иоанн Златоуст, так что эти их молитвы сами по себе восходят к эпохе святых Отцов древней Церкви. Но если говорить о времени составления их в некое последование, то это с точки зрения исторического пути Церкви произошло совсем недавно.
Наверно, многие наши зрители знают о существовании такой книги, как Домострой, где описывается идеальная, почти фантастическая русская семья XVI столетия. И вот там домашний молитвенный уклад описывается так: утром и вечером раскрываются церковные книги и читается утреня или вечерня. То есть предполагалось, что образованные московиты настолько разумеют церковный устав, что, по крайней мере, способны вычитать некий костяк последования. А вот уже в конце XVII века мы обретаем в качестве основы для молитвенного правила совсем другие книги, очень похожие на наши современные молитвословы. Интересно, что прообразом их является книга, которая называлась “Подорожная книжица”.
Принадлежала она белорусу Франциску Скорине, который, между прочим, был католиком, а не православным. И, в общем-то, мы можем предположить, что в современном виде молитвословы скорее имеют юго-запад­ное происхождение, едва ли не при соприкосновении с униатами, среди которых они прежде всего и распространились.
Они возникли именно как замена церковных книг для мирян, а духовенству полагается вычитывать повечерие, вечерню, молитвы, которые есть в служебнике для подготовки к богослужению… а вот для мирян — некий такой упрощённый чин. Он, с одной стороны, хорош, потому что это древние и значимые молитвы, с другой стороны, он, конечно, предполагает некий творческий подход. Я могу предложить, по крайней мере, две идеи для внутреннего размышления в этом отношении.
Протоиерей Алексий Уминский: Очень интересно. На самом деле, это большая проблема, потому что в последнее время люди боятся своей собственной свободы. Боятся творчески подходить к молитве ^[6], к молитвенному правилу, к посту ^[7]. Вот если у Вас есть советы, отец Максим, очень было бы интересно, чтобы Вы ими поделились.
Протоиерей Максим Козлов: Чтобы было не так страшно, я прикроюсь святителем Феофаном. Он в ответ на многие письма людей, жалующихся, что у них сухость на молитве, что они устают от молитвенного правила, говорит так: заметь, сколько в среднем ты читаешь утренние и вечерние молитвы, и дважды или трижды в неделю ни в коем случае не пытайся прочитать правило целиком, но на эти пятнадцать-двадцать минут начни его с самого начала. Может быть, ты дочитаешь только до начальных молитв, но пусть каждая будет произнесена с полной мерой глубины и искренности. А чтобы тебе не было страшно, что это растянется на три часа, знай, что ты будешь молиться те же двадцать минут, но не вычитывать, а прорываться в предстояние пред Богом…
Протоиерей Алексий Уминский: …Отличный совет, замечательный…
Протоиерей Максим Козлов: …И если каждый из нас будет пытаться делать это, хотя бы чередуя с обычным прочитыванием правил, это же очень хорошо.
Второе размышление такого рода: вот если мы рассмотрим, из чего состоит наше богослужение, то увидим, что в нём неизменные составляющие сочетаются с такими, которые меняются раз в неделю, и с такими, которые повторяются только раз в год. Вот этот принцип соединения постоянного с изменяемым в сегодняшнем молитвословии у нас фактически отсутствует, а его, конечно, нужно применять.
Иной раз мы причастились Святых Христовых Таин, душа просит благодарения Богу, — и в тот же вечер вычитывать обычные покаянные молитвы будет в какой-то степени неискренним, нечестным перед Богом, потому что хочется Его за сегодняшний день благодарить. Так откроем акафист или какой-то благодарственный канон, и прочитаем то, в чём преимущественно изливается наше благодарение Богу. Далее, готовясь в двунадесятый праздник к принятию Святых Христовых Таин, вместо обычных трёх канонов возьмём и почитаем канон двунадесятого праздника, но только подумавши над ним, постаравшись его уразуметь. Это принесёт нам больший духовный плод, даст нам значительно лучший результат, чем прочитывание в очередной раз одного из трёх канонов. Каждому нужно искать для себя пути к живой молитве.
Вопрос: На исповеди батюшка меня спросил: Вы полностью читаете молитвенные правила? Я говорю: Нет, читаю правило преподобного Серафима Саровского. А он: Я Вас к Причастию не допускаю. Правильно ли это, и что мне теперь делать?
Протоиерей Алексий Уминский: Я Вам очень сочувствую, думаю, что батюшка ошибся. Так нельзя относиться к человеку, который идёт к Причастию…
Протоиерей Максим Козлов: Я бы в данном случае извинился перед нашей зрительницей за духовенство. Мы иной раз забываем, что священник — строитель Святых Таин, а не сторож при них, — сторож, который имеет право, зачастую по собственным вкусовым предпочтениям, сказать: тебе я разрешаю причащаться, а тебе нет. А нужно поставить человека перед некой нормой, которая предлагается Церковью, и сказать ему: ты знаешь, вот сегодня ты не помолился, но ты должен знать, что Церковь предлагает именно такой путь для подготовки, и ты это вообще-то на будущее знай, измеряй свою жизнь тем, что предлагается Церковью. А теперь спроси свою совесть, и если ты знаешь, что сделал то, что мог при своих обстоятельствах, то воздохни о своей немощи пред Богом и иди причащаться. Это было бы милостивее…

О молитве ^[8]

Молитва не должна быть тягостным долгом ^[9]

К молитве нужно относиться творчески ^[6]

---

(1) Понятие “творческий подход” не включает в себя, разумеется, переиначивания текстов святоотеческих молитв. — Прот. М. К.

Запись беседы протоиерея Алексия с протоиереем Максимом Козловым, настоятелем Храма святой мученицы Татианы — Домовой церкви МГУ, в прямом эфире телепередачи “Православная энциклопедия”. — Ред.

---

Article printed from Православие и мир: http://www.pravmir.ru
URL to article: http://www.pravmir.ru/meshaet-li-molitvennoe-pravilo-molitve/
URLs in this post:

[1] Image: http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/08/otez_hires.jpg

[2] Святитель Феофан Затворник : http://www.pravmir.ru/svyatitel-feofan-zatvornik-velikij-uchitel-xristianskoj-zhizni-zhizneopisanie-i-sovety/

[3] покаяние: http://www.pravmir.ru/pokayanie-nevozmozhno-bez-vstrechi-s-bogom/

[4] Image: http://www.pravmir.ru/wp-content/uploads/2011/08/IMG_2532.jpg

[5] преподобного Амвросия Оптинского: http://www.pravmir.ru/skorbi-i-iskusheniya-poucheniya-prepodobnogo-amvrosiya-optinskogo/

[6] творчески подходить к молитве: http://www.pravmir.ru/k-molitve-nuzhno-otnositsya-tvorcheski/

[7] посту: http://www.pravmir.ru/uspenskij-post-dlya-chego/

[8] О молитве: http://www.pravmir.ru/o-molitve-2/

[9] Молитва не должна быть тягостным долгом: http://www.pravmir.ru/molitva-ne-dolzhna-byt-tyagostnym-dolgom/

Click here to print.

Копирайт © 2009 Православие и мир. Все права зарезервированы. Хостинг сайта 100mb.ru

Храм в Лесном и магазин "Прихожанка"

На приходе

ВАГОНЧИК СТАНОВИТСЯ ХРАМОМ

Протяните руку вверх — коснетесь потолка; разведите руки в стороны — коснетесь стен: вот каковы размеры Покровского храма в поселке Лесном, что под Пушкиным. Немудрено: храм этот в недавнем прошлом был обычным строительным вагончиком, а сейчас он — настоящая церковь Божия, в которую не грех приехать и из Петербурга. Где в городе вы найдете частицу мощей св. мч. Уара, которому молятся за упокой души умерших некрещеными? А в храме-вагончике она есть. Слыхали ли вы об афонской иконе Божией Матери «Геронтисса», или «Заступница старцев»? В Покровском храме есть прекрасный список этого образа, привезенный с Афона. Есть тут и небольшой образок «Всех скорбящих Радосте», пришедший в храм совершенно черным, — с большим трудом можно было понять, что на нем изображено, — а сейчас чудесно обновившимся, заигравшим всеми красками…Приехать в Лесное можно не только для молитвы. При храме действует «Мастерская русских традиций на Покровах», с которой сейчас сотрудничает хор терских казаков: можно просто послушать их пение, а можно и поучиться у этих исполнителей.
Сейчас рядом с храмом-вагончиком растет настоящий храм, строительство которого было благословлено старцем Николаем Гурьяновым. Но хватит ли у прихода, возглавляемого о. Александром Стенингом, сил, чтобы довести до конца это непростое строительство? Возведены стены, построена крыша, но до завершения еще далеко… Настоятель и прихожане обращаются ко всем читателям нашей газеты за помощью. Помощь может быть и денежная, и трудовая, а может быть и такая: в Спасском переулке в доме №4 (ст. метро «Сенная площадь») недавно открылся магазин «Прихожанка», торгующий женской одеждой, вся прибыль от этой торговли идет на строительство нового Покровского храма.

— Магазин «Прихожанка» существует для того, чтобы наши православные женщины могли одеваться и по-церковному прилично, и в то же время красиво, — говорит о. Александр. — То есть одежда у нас особая — соответствующая православным нормам жизни. Товар для магазина нам жертвуют производители — российские и белорусские предприятия. Приходите — не пожалеете, а за каждую покупку прихожане храма будут вам благодарны. А если хотите, приезжайте в храм. Добраться до нас просто: от метро «Московская» идет автобус №150 — он довезет вас прямо до поселка Лесное. Чтобы успеть к литургии, садитесь на рейс в 9 часов 19 минут, а к вечерней службе — в 14-58. Ждем вас с радостью!

Алексей БАКУЛИН

предыдущая    следующая

 

Адрес
Санкт-Петербург, Спасский пер., 4

Телефон
+7 (812) 571-38-96

Сайт
http://www.dommod-neznakomka.spb.ru

Расположение
Адмиралтейский район