МЕЗЕНЬ: публикация в газете "ВЕРА"

ИСТОЧНИК: http://www.rusvera.mrezha.ru/659/4.htm ЭКСПЕДИЦИЯ МЕЗЕНСКИЕ ОБЕТЫ (Продолжение. Начало в №№ 648, 649, 650, 652, 653, 654, 655, 656, 658) Из дневника Игоря Иванова: Большая семья Наша машина проносится, пыля, мимо указателей: «Город Мезень». Только один указатель обычный, какие ставятся при въезде в населённый пункт, а второй – этакий художественный, под старину. Что предпочитаешь, гость: историю или современность? На выбор. Лауреат Сталинской премии писатель Серафимович, в молодые годы оказавшись в Мезени в ссылке, так охарактеризовал город, приютивший его: «В нём полторы тысячи жителей, одна улица, два переулка и густо и сочно поросшая травой площадь, и он весь – из старого, прогнившего дерева. Деревянные провалившиеся, почернелые крыши, почернелые срубы домов, деревянные, с выпавшими досками, тротуары, деревянная колокольня, тёмненькая церковка, потемнелый деревянный острог. Точно старый, проросший, обомшевший чёрный гриб». Любили русские писатели припечатать российскую глубинку, ничего тут не поделаешь. Ну не нравилась им Россия! Теперь длинных улиц в городе три, одна из них именуется Советским проспектом и уложена бетонными, изрядно побитыми правда, плитами, а переулков с пару десятков наберётся. Домов по-прежнему большинство деревянных, крыши ладные, из шифера, но и каменные дома имеются, один даже старинный. В общем, впечатления «чёрного гриба» у меня не было и в помине, думаю, этот «грибной дух» всё-таки связан больше с состоянием человека, который наблюдает, а не с местом его обитания. ...Высадив возле дома Ангелину и условившись ещё свидеться, прямиком по проспекту едем к единственному на район священнику Алексею Жаровову. Остановились под окнами его дома, и, пока мы вынимали камеру да вещички, за нами внимательно наблюдали из-за забора несколько зорких детских глаз. Но когда мы направились в сторону калитки, послышался дробный стук пяток – убежали. Батюшка встретил нас в сенях, заваленных детской обувью, и проводил прямиком к большущему столу в столовой, привычно усевшись на своё главенствующее место. Как оказалось, матушка с несколькими детьми были в отъезде, так что отец Алексей вместе с братом остался на хозяйстве. Деловито поздоровавшись, старший сын Михаил отправился по делам. За окном мелькали головы играющих детишек, и оттого не было затруднения, с чего начать разговор. – Много у вас их? Детки отца Алексея – Михаила вы сейчас видели. Ещё старшая дочь – Валентина. А вот эта мелочь – приёмная наша, их пятеро здесь. Как оказалось, дом, в котором проживает сейчас всё это многочисленное семейство, и был куплен на пожертвования московских благотворительных фондов с прицелом на приёмных детей. – Сначала ведь в Мезени был детский дом, – рассказывает о. Алексей. – Мы занимались там с ребятишками, вели воскресную школу. А в 2007 году его решили расформировать. На 20 воспитанников было 60 человек персонала – посчитали, что нерентабельно, надо укрупнять, переводить детей в большие города. Жалко было с ними расставаться, и мы решили, что возьмём детей себе. Но в ту пору мы жили на квартире, поэтому нам органы опеки разрешили взять лишь двоих, а остальных – извините, площадь не позволяет. И пока мы искали благотворителей, пока приобретали дом, детей уже разобрали. Кто достался нам – тот достался. Маша и Саша – старшие девочки. – А других детишек как выбирали? – Матушка больше девочек... Едет и выбирает, и скорей всего тут как Бог на душу положит. Она, естественно, смотрит, откуда ребёнок и с какими проблемами, но это уже вторично, а основное – личная симпатия. – Одна девочка, мне показалось, ненка? – Её забрали из социально неблагополучного чума, и у неё большие проблемы с речью. Она всё понимает, но говорить не может. Может, с ней не разговаривали, или тут языковой барьер, а скорей всего – болезнь... Долгое время она жила в Архангельске в детском доме. Ещё и месяца не прошло, как мы её взяли. Занимаемся, и она уже раздельно что-то начинает говорить. У меня матушка логопед по образованию, так что тут это пригодилось. О том, как матушка Ольга выбирала эту последнюю девочку, я потом прочитал в её дневнике – интересно! «Мы берём ещё одну девочку, семи лет, Нину, – пишет она. – Поверьте, это случилось помимо моей воли. Будучи в Архангельске, я с девочками и своей доброй знакомой зашла в гости в детский дом, откуда взяла девочек. Дети гуляли. Я ни о чём разговаривала с воспитателями. Подошли директор и соцработник. Мы, наблюдая за детьми, говорили об Алине и Веронике. Поведение одной девочки меня заинтересовало. Автоматически отметила, что девочка испытывает социальное одиночество, ни с кем не общается, является изгоем в детском обществе. Директор, проследив мой взгляд, прокомментировала: "Нина, 7 лет. Нарушение речи. Ребёнок не говорит, но слышит. Не контактна". Я повернулась сказать что-нибудь пустое, ни к чему не обязывающее, и сказала: "Я её беру". Сказать, что я испугалась, значит ничего не сказать. Моё состояние было близко к панике. Во-первых, я перестала себя контролировать – это значит, пора к психиатру. Во-вторых, как я могла такое сказать, не посоветовавшись с мужем? В-третьих, что я скажу этой Ниночке? Женщинам? У меня же не созданы условия для проживания ещё одного ребёнка. Знакомая, без обиняков: "У тебя напрочь крышу снесло? Совсем страх потеряла?" Психиатр, милая пожилая женщина, выслушала мой сбивчивый рассказ и сказала: "Вам не ко мне. Вам нужен столяр, который изготовит ещё одну кровать. Вы же сделаете всё, что нужно для ребёнка. А что так сказалось, это ничего. Бывает. Бог в помощь!" Отец Алексей: "Раз так получилось, значит, это именно тот ребёнок, который нам нужен. Продумай, что нужно подготовить, и я постараюсь к вашему приезду всё сделать". Знакомая, сказав, что я потеряла не только страх, но и здравый смысл, гордость и независимость, порвала общение со мной... Ниночку решено пока оформить к нам в гостевую семью, а затем, подготовив всё, что нужно, взять в семью насовсем...» Я глянул в окно: сын Святослав возле дровяника мирно беседовал со старшей – уже нашли общий язык... Мезенский характер Спрашиваю, трудно ли здесь, на новом месте, пришлось поначалу. Приход-то не больно богатый. И храм ещё только предстоит построить... – Зато молишься от души, – отвечает батюшка. – Потому что часто бывает ситуация: надо что-то сделать, а средств нет. Или хочешь – а не получается. Остаётся молиться... В первый-то год тяжело было, конечно, содержать храм и самим пропитание искать. Потом взяли приёмных детей и стали какие-то пособия получать. Пожертвования идут на содержание храма, а со строительством нам помогают люди из Москвы и Петербурга. Сейчас своё хозяйство заводим потихоньку. Огород, кроликов, кур, через месяц поросята будут. Корова... её кормить надо. Сено вот возле храма обкашиваю... – Вы же вроде городской человек?.. Отец Алексий Жаровов – Да, но в 90-х, когда совсем ничего не было, пришлось держать и кроликов, и кур, так что научился немножко. – А встретили вас тут как? – спрашиваю, а батюшка отвечает такой своеобразной притчей: – Тут случай был, на Рождество ли, на Пасху – я уж не помню. Шёл мужичок пьяный и матушке говорит: «Что, чудо встретили?» А она: «У нас постоянно чудеса». – «Да уж вижу. Уже пять лет постоянно в Мезени живёте и никуда не уезжаете – вот чудо». Общаясь с людьми, заметил, что даже правнуки приезжих здесь всё равно считаются чужими. Долго ты не узнаешь ни рыбных мест, ни грибных-ягодных. Крутись как хочешь. Но вот я шесть лет здесь прожил – и мне в Архангельск уже не хочется. Там слишком шумно, суетно. Привыкаешь к тишине к уединению и начинаешь понимать местное население... – А какими вам показались здешние поморы? – Поморами исторически, при Иване Грозном, назывались только промысловики, живущие от Двины до Онеги. По берегам же Двины жили двинцы, а по Мезени – мезенцы. Они не называли себя поморами. Уже при Николае Втором, незадолго до Первой мировой войны, на Белом море была большая буря и погибло много промысловиков. До императора это дошло, он объявил финансовый сбор в помощь поморам. Ну, тут уж все стали называть себя поморами. – Но характер-то не меняется, даже если стал по-другому себя называть... – Двинцы более открытые. Архангельск – портовый город, там больше внешних связей, как с материком, так и с центром России. Мезенцы всё-таки народ более замкнутый, осторожнее к чужакам относятся. Пригласят домой, напоят, накормят, но более глубоко внутрь не пустят. Наш приход на 99% – женщины. Мужики здесь сами по себе. Душу могут раскрыть только подвыпивши, но чтоб пришли трезвые в храм – не дождёшься. А поскольку здесь есть такая традиция, что женщинам не принято напрямую к мужчинам обращаться... – Как это? А через кого? – Через мужа. Это древняя традиция. Потому что и в городе здесь хозяйство на уровне деревенского – дрова, вода, помои – и, конечно, мужскую работу женщине не сделать. Поэтому здесь патриархат какой-то сохраняется и проявляется в таком виде. Хорошо, что я священник семейный, женатый. У меня матушка может выступать таким посредником в общении с женщинами. – Это ж вовсе не плохо! – воодушевлённо говорит Михаил. – Ну, эмансипация имеет место быть, – снижает планку «патриархата» отец Алексей. – Женщины и здесь пытаются мужиками командовать. Мужик часто от этого смотрит на дно стакана. – Да, пьянка здесь знатная, – вынуждены согласиться мы. – Крепкие мужики в деревнях через одного закодированные или пьют. Понятно – работы-то нет... – Ради Бога не говорите, что работы нету! – прерывает наши «народнические» рассуждения батюшка. – В деревне работа есть всегда – нет желания работать. Есть нежелание думать, как свою работу организовать так, чтобы кто-то купил твой продукт. В советское время приучили, что за тебя думает райком, директор колхоза, а тебе только надо отрабатывать трудодни и получать за это деньги. Сейчас приходится самому весь процесс продумывать – от заготовки кормов до сбыта. А сбыт без кооперации не получается. Поколения отучали от самостоятельного мышления и работы. Наверно, должно пройти не меньше времени, чтобы люди научились. А что касается кодирования, то я, как бывший врач «скорой помощи», скажу: закодированный – это порабощённый человек, потенциальный самоубийца. Кодирование основано на страхе. А постоянно в нём жить невозможно. Химические способы борьбы с пьянкой куда менее вредны – спираль можно, в конце концов, вырезать и выкинуть. А внушение никак не вырежешь, это духовное порабощение. И это опять-таки беда нашего воспитания. Мы привыкли потреблять. Приходим и говорим: «Хочу купить для себя трезвость. Закодируйте меня, чтоб вышел от вас и уже не пил». Но духовной-то работы не происходит. А пьянство – болезнь духовная. – Но тут хоть для жён и детей какое-то спасение, – размышляет Михаил. – Не напивается, жену не колотит. Закодировался и пять лет работает, как человек. – Если сексопатолог, предположим, считает вылеченным человека, который из его пациентов переходит в пациенты венеролога – то разве это излечение? Лекарь перевёл болезнь из одной формы в другую, только и всего. Это же происходит и при кодировании алкоголиков. Был алкоголиком, а стал, например, трудоголиком – форма болезни изменилась. Если муж променял жену на бутылку – это беда, если променял на работу – это тоже беда. Разводы есть и в тех, и в других случаях... – Мой опыт показывает, что жёны готовы мириться с тем, что муж не пьёт и работает, – гнёт Михаил свою линию, – а вот алкоголизм наша женщина склонна терпеть всё меньше. – Да, алкоголь физически более разрушительная форма, – соглашается отец Алексей, – но ведь мы говорим о разрушении личности человека... – Церковь борется за душу – это понятно. Но у Церкви есть ещё и социальная задача... Наконец, разобравшись для себя, что своя правда есть в словах у обоих, пытаюсь перевести разговор на более плодотворную стезю: – Батюшка, вы сказали, что мезенец – более замкнутый человек, чужих принимает с трудом... – Да, есть такое. Для мезенца весь мир – это что-то внешнее. Как-то материал мне попался про священника, который был сослан на Соловки, а потом на поселение в Мезень. И вот когда он оказался здесь, то стал писать письма про тяжёлые условия жизни и просить, чтоб перевели куда полегче. И он не один такой был, кто из Мезени писал, что даже после Соловков тут тяжело. Это ведь в основном из-за образа жизни, как на острове. Люди жили здесь замкнуто чисто по природным обстоятельствам. Уезжали редко, дорог не было, и пробирались сюда зимниками или морем. Ещё в XVIII веке царь запретил иностранным кораблям заходить в Мезень, в советское время это была пограничная зона (как и сейчас, между прочим). Кстати, машину-то вашу из-под окон надо бы убрать во двор, а то заинтересуются пограничники чужими номерами... Мы переглянулись: действительно, а разрешения-то на въезд в погранзону мы и не подумали взять! Но ничего, успеем ещё машину убрать! О камбале, гастарбайтерах и национальном самоопределении помора – Сейчас политика государства такая, чтоб отсюда люди уезжали, – начал батюшка безо всякого перехода, видимо продолжая какие-то собственные размышления. – Даже в городе Мезени население за последние двадцать лет сократилось на четверть, а что уж про деревни говорить. Почему так? Думаю, это связано с теми сырьевыми ресурсами, которые отсюда ещё не выкачаны. Их дешевле разрабатывать, если местного населения не останется. Край наш богат и во многом ещё не исследован. Местные озабочены сохранением природы, среди которой они живут, а если они вымрут или уедут, то и сохранять ничего не надо. Отсюда, я думаю, все эти программы переселения в южные города, закрытие школ под видом их нерентабельности. Например, есть деревни, где 2-3 ребёнка, – так давайте их в интернат, чтоб разлучить с родителями и таким способом разрушить семьи. Законы, регулирующие каждодневную жизнь человека, который кормится рыбой и лесом, направлены против него. Хотелось бы думать, что просто по дурости, но похоже, это делается сознательно. У нас сейчас кто у власти? Те, кто заканчивали Гарвард и пр., кто не знает страны, – люди с иным мышлением. Для них это просто территория, источник обогащения через нефть, минеральные, морские ресурсы. Здесь привыкли жить определённым укладом и заниматься определённой работой. В горную промышленность местных не затянешь. И даже на лесоразработки. Поэтому проще коренное население извести, а вместо него привезти гастарбайтеров, ради заработка готовых на всё. Исторически сложилось, что ненцы почти никогда не занимались рыбной ловлей, а мезенцы – оленеводством. Так они века сосуществовали, и всех это устраивало. А сейчас Ненецкий округ лов камбалы перекрыл, рыбачить можно только по лицензиям, которые неизвестно кем, неизвестно кому и за какие деньги выдают. Здесь, в районной администрации, их не купить. Нужно ехать аж в Москву. Некоторые ловят на свой страх и риск для собственных нужд, а промысла нет. То есть помора основы жизни лишили. Наши теперь как бы в отместку стреляют ненецких оленей. В результате получился межнациональный конфликт на пустом месте. А ведь жили дружно, было много смешанных браков. Не зря же поговорка есть: мезенцы – те же ненцы. В деревнях, например в Сафоново, маршрут ненецкого кочевья проходит, и там, особенно среди девушек, чувствуется присутствие ненецкой крови: такие огромные и слегка раскосые глаза. Красиво, гармонично так... Кто это противостояние придумал? Ненцы? Нет, конечно, – те, кто ими управляет. Под видом суверенитета нахватались власти, а теперь её в деньги для себя переводят. Глядя на те льготы, которыми пользуются ненцы как малочисленный народ, некоторые заговорили о том, чтобы признать какую-то отдельную национальность – «поморы». Стали искать своих предков не среди русских, а среди чуди белоглазой, пишут, что-де новгородцы когда-то нас загнали в леса, в тундру. В общем – бред полнейший, неоязыческие штучки. Я вот что придумал о национальном самоопределении помора: если ты вышел в море ловить рыбу и тебя не поймали, значит, ты помор, а если поймали, то ты браконьер, – усмехается батюшка. – Вообще, вологжанин и москвич – это два разных русских. Сибиряки тоже себя называют чалдонами. Что это – национальность? Нет, конечно. Но все они русские, и это нас объединяет. А власть подталкивает ко всё большему разделению... Монолог батюшки прерывает телефонный звонок. – ...Кто вам сказал, что они здесь? – удивлённо переспрашивает хозяин дома. – Заходите, конечно. Да-да, сидят и жаждут вас увидеть. Что-нибудь к чаю придумаем. – Сейчас ещё два человека придут, – говорит отец Алексей, положив трубку. – Откуда-то узнали, что вы приехали. Смеёмся: – Мы уже не удивляемся: слухи у вас тут впереди человека бегут. – Это точно. Слухи да сплетни тут настоящая беда. У нас на одном конце города чихнёшь, а на другом кричат: «Будь здоров!» (Продолжение следует) Поделиться… назад вперед На глав. страницу | Оглавление выпуска | О свт.Стефане | О редакции | Архив | Форум | Гостевая книга

О ПРАВЕ ГОВОРИТЬ: ОЛЬГА СЕДАКОВА о поэтическом даре

ИСТОЧНИК:
http://www.grad-petrov.ru/archive.phtml?mess=105

Александр Крупинин: В XIX веке свободное искусство развивалось само по себе, а Церковь сама по себе...

Ольга Седакова: Но вот таких страшных столкновений не было, и литература не испытывала таких амбиций, чтобы заменить собой веру и создать священное искусство. Грустно, что это обращение римского первосвященника не получило ни одного ответа современных художников. Потому что это запоздалое примирение. После обвинений в ересях и демонизме им уже не нужно это позднее прощение. Но такой взгляд дает возможность видеть современное искусство гораздо глубже, чем это делает современная критика, потому что вся современная критика, вся теория искусства сосредоточена только на одном – на вещи. Эстетическая вещь. Произведение – вот это исследует критика, это преподают по теории. Это ужасное сужение области искусства, потому что оно начинается не в вещи, а в каком-то видении, – не визионерском, но каком-то до-создания-видении. До создания вещи должно быть нечто, что художник узнает, и что в прежние времена действительно считалось явлением некоей красоты. Теперь мы мало встретим современных художников, которые скажут, что их интересует красота, их интересует что-то совсем другое. И еще после вещи есть ее адресат, тот, для кого создана эта вещь. Художник получает свой дар, и он этот дар передает. Произведение здесь только один момент. А вот этими двумя – предыдущим и последующим – не занимается никакая критика.

Александр Крупинин: Как может критика заняться, например, видением художника?

Ольга Седакова: Она это могла раньше. В средневековых теориях поэтики эта теория начиналась не с того, какие бывают жанры поэзии: сонеты, канцоны и так далее, а с того, кто может быть поэтом. С личности, с того, в чем выражается поэтический дар. И очень интересно это рассматривала. И если мы приложим эти требования поэтического дара к поздним временам, окажется, что они прекрасно работают. Например, что поэтом может быть только тот, у кого есть дар нежной мысли. Это способность видеть, любуясь, отсутствующий предмет.

Александр Крупинин: То есть воображение?

Ольга Седакова: Воображение, но при этом – любуясь. Вспомним Пушкина: "В последний раз твой образ милый дерзая мысленно ласкать..." Вся его любовная лирика построена как нежная дума. Это не с натуры. О чем бы он ни писал, о петербургской жизни, о Михайловском... Не списывать с натуры, не откликаться, – так может любой, – поэт работает с каким-то образом отсутствующего здесь предмета, который он любит. Другое свойство – это легкое сердце. Необходимый дар поэта. Легкое сердце состоит, как описывают средневековые теоретики, в том, чтобы из печального предмета создать прекрасную форму.

Александр Крупинин: Для этого нужно легкое сердце?

Ольга Седакова: Да. Потому что человек с тяжелым сердцем под грузом этого просто опускается, никакой формы не будет, одни будут стоны и все. Посмотрите Пушкина или Блока. Из чего рождается особенно прекрасная форма у Блока? Это именно там, где несчастная любовь, где гибель. То есть он делает то же самое, что делали трубадуры, поэты старинные. Они чтобы проверить силу своего поэтического дара нарочно выбирали тяжелейшие предметы. Так что если начинать обучение поэзии, то именно с этого. Есть люди годные, а есть негодные, несмотря на умение рифмовать, у них не так восприятие устроено. Итак, вот это заглавие, "Целомудренная бездна стиха". Его можно комментировать – между каждым и каждым словом есть какой-то зазор. Сочетание "бездна" и "целомудренный" очень странно, бездна ведь за пределами характеристик. "Бездна стиха" – опять парадокс, ведь стих это нечто маленькое, заключенное в жесткую схему. И все-таки мне кажется, что это наиболее точное определение поэтического смысла, без этого он будет зарифмованным прозаизмом. Если нет ни бездны, ни стиха, ни целомудренности. И это удерживает нас от требования прямого доктринального смысла. Потому что это будет как-то не очень целомудренно. И бездны в этом не будет. Да и стиха тоже, потому что когда берутся перелагать моральные советы или установления догматические, то зачем форма?

Александр Крупинин: Пушкин все-таки брался за молитву Ефрема Сирина...

Ольга Седакова: Нет, я не говорю, что невозможно касаться известных сюжетов. Он брался для собственной серьезной задачи. Я имею в виду душеполезные сочинения, но тогда не нужно думать особенно о форме, их переводят на язык расхожий, нам всем известный язык поэзии.

Александр Крупинин: Раз Вы стали доктором богословия, я позволю себе задавать и богословские вопросы. Является ли поэзия тем богословием, которое невозможно выразить чисто доктринальным способом?

Ольга Седакова: В современных обсуждениях, у тех кто любит осуждать искусство и вообще художественный смысл, под богословием имеют в виду школьные систематические изложения. Но богословие в своем истоке, в своей сущности – и это знают все, кто этим занимается – это и есть поэзия. Священное Писание – это поэзия, оно написано стихами. Прочее богословие только трактует, систематизирует, но подлинное присутствие Божие выражается в поэтических образах.

Александр Крупинин: Кто-то из святых отцов говорил, что если ты правильно молишься, то ты богослов. А если ты богослов, значит ты правильно молишься.

Ольга Седакова: Да, и в Православии богословами называются только три человека: Иоанн Богослов, Симеон Новый Богослов и Григорий Богослов.

Александр Крупинин: Двое из них были поэтами.

Ольга Седакова: Иоанна Богослова никак не назовешь таким богословом, который по пунктам излагает учение. И вот про это забывают, что Священное Писание есть священная поэзия, а не что другое. Естественно, у поэзии с какими-то светскими темами может быть совсем другой предмет, но как раз природа, характер мысли и неокончательность, глубина, сложность, которые дает художественный образ, здесь более уместны, чем дефиниция, определение типа "это то-то, а это то-то". Когда речь идет о неисчерпаемом, то образ гораздо больше дает, чем понятие.

Александр Крупинин: Позвольте еще вопрос по поводу поэзии и богословия. У Тютчева было сказано, что любовь это "двух сердец соединенье и поединок роковой". Поединок между человеком и Богом – как трактовать в этом плане любовь и то, что в Ветхом Завете описано как поединок с то ли Богом, то ли Ангелом? Взаимоотношение человека и Бога – имеют ли они значение в плане поединка? Как и любовь, любовь как поединок.

Ольга Седакова: В мистической поэзии как раз так это и представлено. Известна большая традиция мистического перетолкования Песни песней, означающее мистическое познание, не прямое понимание. Хуан де ла Крус, францисканские поэты – у них Бог описан для православного странно и даже пугающе, это любовный поединок с Богом или даже дуэль. "Я Тебя вызываю на дуэль", – пишет францисканский поэт.

Александр Крупинин: Для Вас в этом есть какая-то истина?

Ольга Седакова: Для меня такой род представлений чужд. Я такого не представляю.

Александр Крупинин: А как Вы представляете поединок Иакова с Богом, как богослов?

Ольга Седакова: Такое испытание как поединок – это испытание очень великих душ. Таких как патриарх Иаков. Для меня такие отношения ни формы поединка, ни формы любовной метафоры не могут принимать. Это как раз очень характерная западная традиция.

Александр Крупинин: Говорят, что культура в своем развитии приходит в декаданс. Говорят, что в отличие от отношений человека и Бога, от религии, от возрастания "от славы в славу", культура обречена на постепенное угасание.

Ольга Седакова: Мы свидетели того, как искусство и культура боролись за свою автономность. И добились к 19 веку автономности от власти государственной, от доктрины. Правда, тут же впали в зависимость от самых простых меркантильных вещей, от денег. Но в смысловом отношении они автономны. И тут оказалось, что в автономном виде они очень быстро истощаются. Разговоры о конце искусства, конце культуры, конце поэзии стали в наше время общим местом. Я думаю, подобно тому, как в лице Иоанна Павла Второго Церковь ищет союза со свободным художеством, автономному художнику нужно какое-то основание. Иначе автономное искусство ничем больше не питается.

Александр Крупинин: В 20-м веке искусство возвращается к Церкви, к религии.

Ольга Седакова: Да, есть много такого. Клодель, которого я переводила. Томас Элиот, англиканский поэт. У нас это Пастернак – стихи из романа, да и сам "Доктор Живаго", который есть своего рода богословие в форме романа. Многие чувствуют, что нечем дышать. У свободного искусства два пути: или путь коммерческого развития, но тогда оно попадает в зависимость от денег и оно уже не автономно. Если же оно удерживает позиции автономности, то это почти целиком искусство сатиры, социального протеста, деструкции – это очень узкий путь.

Александр Крупинин: Меня порадовало Ваше эссе по поводу Солженицына, где Вы пишете, что и социальность имеет право на бытование в искусстве. Сейчас ведь многие говорят, что это устаревшее, ангажированное искусство. Устаревшее по форме, да и по содержанию.

Ольга Седакова: Та социальность, которую видел Солженицын и другие чуткие мыслители, это особое видение социума, она отличается от соц-арта и поп-арта. Последние очень плоски. Они не видят ничего кроме плохой социальности, которая вызывает отвращение, желание пародировать, разламывать, обнажать ханжество, стоящее за этим, и в конце концов, мне кажется, это искусство сатиры и пародии всем уже наскучило предельно.

Александр Крупинин: И тем не менее Вы видите у искусства какие-то светлые горизонты впереди? У искусства и у цивилизации в целом.

Ольга Седакова: Это связанные вопросы. Если складывается цивилизация, в которой художественные дары человека, присущие ему изначально, – ведь с тех пор, как мы знаем человека, мы видим в археологических исследованиях музыкальные орудия, изображения, – если появляется человек, у которого эта способность атрофирована, и цивилизация занята только другим – обеспечением существования, совершенствованием технических средств – такая цивилизация практически как бы не нужна. Она представляет собой космический скандал. Враг всему мирозданию – зачем такая цивилизация? Искусству становится все труднее, это факт. Я надеюсь, что это кризис, а не тупик. Этот кризис требует пересмотреть многие вещи, веками остававшиеся без внимания. Пересмотра требуют совсем не формы. Все искусство последнего столетия называют сменой парадигм. Импрессионизм, потом кубизм, потом еще что-то, скорей менять форму – и тут дошли до полного предела. Все формы уже использованы, остается постмодернистский коллаж. На этом пути забыли об антропологическом измерении искусства: а кто художник? В традиционном обществе не всякий мог быть художником. В древности это был человек, обладавший каким-то еще авторитетом. Жрец, шаман или царь Давид, священный поэт. В средневековье, в разных традициях, не только в христианской, поэт проходил особую школу именно личного очищения и совершенствования. Не у всякого человека самовыражения нужны и имеют какую-то общую пользу. Для этого, в конце концов, есть исповедь: если тебе хочется рассказать про свои дурные стороны. Исчезновение исповеди как социального общего института тоже отразилось на искусстве: вместо исповеди пишут музыку, романы и так далее, рассказывают о своих неприглядных вещах, от которых хочется освободиться. Есть расхожее выражение, что искусство это самоврачевание. Он врачует себя, но что он делает с публикой? Ведь публика поглощает все, что он из себя выбрасывает.

Александр Крупинин: А есть ли какой-нибудь механизм, чтобы это ему запретить делать?

Ольга Седакова: А раньше он мог все это рассказать на исповеди и просто вырезать, скажем, цветочки или что-то такое безобидное делать.

Александр Крупинин: Так он же хочет еще чувствовать себя художником при этом.

Ольга Седакова: Кто же больше чувствует себя художником, чем тот, кто любуясь, не думая о своих комплексах и мучениях, может предаться своему труду? Итак, мне кажется, что рано или поздно вспомнят, что не от всякого человека высказывание нужно. Оно может быть, но не как публичное. Публичность нуждается в словах человека, который что-то может сказать, это чем-то обеспечено: его мудростью, его достойной жизнью, чем-то еще. Право на общее слово нужно заработать. Это требование кажется идущим поперек общему движению демократизации. Мне ненавистна идея, что надо развивать везде креативность, что надо даже салат творчески резать – мне от этого становится плохо. Делай лучше правильно и хорошо, но зачем же – творчески? Казалось бы, каждый имеет право на высказывание, всех призывают быть открытыми и говорить, но из этого создается адский шум, в котором ничего нельзя расслышать. И поэтому я думаю, что рано или поздно цивилизация почувствует, что она не может жить без чистого слова, без авторитетного слова. Без слова, исходящего из другой ситуации, чем человек, который лечит сам себя. Может, он других может лечить.

Александр Крупинин: В конечном счете это возвращение к религии.

Ольга Седакова: Да, в самом широком, непредвиденном виде. Один немецкий поэт сказал, что когда говорят о религии, часто имеют в виду цитату из религиозного. Поэтому можно вполне принять все цитаты из религиозного и остаться таким же закомплексованным человеком, и эта закомплексованность, грубость и жесткость будет выражаться в твоих словах, сочинениях. Я имею в виду исцеление личности.

Александр Крупинин: Совесть как результат веры.

Ольга Седакова: Да, других средств оживить совесть нет.

Александр Крупинин: И Вы верите, что это будет?

Ольга Седакова: Я думаю, что это необходимо. А будет или не будет - это решают всегда конкретные люди. Вообще история искусства, которая "задним числом" кажется планомерной: что после Леонардо будет там то-то, это не так – это всегда чудесно. Вот появился один человек: Леонардо. Это не открытие в науке, в котором есть какая-то роковая предопределенность.

Александр Крупинин: Скажем, весь модернизм возник потому, что изобрели фотографию.

Ольга Седакова: Ну, объяснений очень много. Я веду занятия по Данте в МГУ, и как раз я их учу думать, попробовать думать так, как это было принято у Данте, где основа всего – правильная причинность. Причина должна быть больше своего следствия. Иначе она не причина. Это противоположно марксистскому пониманию, когда низкое порождает высокое. То есть когда причина сводится к самым низким основаниям: надо есть, а он это как-то преображает и делает "Джоконду". Фрейдизм такой же – с низкой причинностью. Для Данте, для Фомы, да и не только для христиан, для Аристотеля, причиной могло быть только то, что идет сверху, что больше своего последствия. Поэтому изобретение фотографии – не той степени причина. Но само изобретение фотографии чем-то было причинено. Эту речь я дольше обдумывала, нежели мои теперешние ответы, поэтому может быть мне просто прочитать ее конец, где все сказано точнее, обдуманней: "Голос поэзии, голос человека, находящегося в правильных отношениях с чистотой, глубиной и тайной. Это голос удивительной, необъяснимой уверенности. По этой уверенности мы его всегда и узнаем. Карл Барт писал о Моцарте, пытаясь объяснить чудесную силу его интонаций: "Моцарт не знает сомнений". И, совпадая с Бартом, Мандельштам говорит о лирике и о музыке, как о голосе невинности, внутренней правоты: "В нем росли и переливались волны внутренней правоты". Это миг правоты, чудесное забвение о возможности ошибки и промаха, о своем несовершенстве, человек и называет чистым счастьем. Дар поэзии как поэзии, независимо от ее конкретных содержаний, дар этого счастья. Дар внезапного воспоминания о родине, о родном отношении с тем, перед чем обычно, обыденно мы не можем чувствовать ничего другого, кроме вины. Дар памяти об Эдеме. Безусловно, поэзия – не единственное дело человека. Но то, что мы утратим, если утратим это дело – это полнота образа человека. И человечества. Человека, который делает и человека, который делается. Чем же он делается в ходе этого труда? – можно спросить. И вот пастернаковские слова: "Ты держишь меня, как изделье, и прячешь, как перстень, в футляр". Так обращается к Богу умирающий в стихах Пастернака. Человек делается тем, чем он изначально был. Он делается любимой драгоценностью своего Творца. И дальше я привожу собственные стихи: "Где, как ребенок, плачет простое бытие, да сохранит тебя Господь как золото Свое". И вот это я осмелилась бы назвать доктринальным смыслом поэзии.

Александр Крупинин: В XIX веке свободное искусство развивалось само по себе, а Церковь сама по себе...

Ольга Седакова: Но вот таких страшных столкновений не было, и литература не испытывала таких амбиций, чтобы заменить собой веру и создать священное искусство. Грустно, что это обращение римского первосвященника не получило ни одного ответа современных художников. Потому что это запоздалое примирение. После обвинений в ересях и демонизме им уже не нужно это позднее прощение. Но такой взгляд дает возможность видеть современное искусство гораздо глубже, чем это делает современная критика, потому что вся современная критика, вся теория искусства сосредоточена только на одном – на вещи. Эстетическая вещь. Произведение – вот это исследует критика, это преподают по теории. Это ужасное сужение области искусства, потому что оно начинается не в вещи, а в каком-то видении, – не визионерском, но каком-то до-создания-видении. До создания вещи должно быть нечто, что художник узнает, и что в прежние времена действительно считалось явлением некоей красоты. Теперь мы мало встретим современных художников, которые скажут, что их интересует красота, их интересует что-то совсем другое. И еще после вещи есть ее адресат, тот, для кого создана эта вещь. Художник получает свой дар, и он этот дар передает. Произведение здесь только один момент. А вот этими двумя – предыдущим и последующим – не занимается никакая критика.

Александр Крупинин: Как может критика заняться, например, видением художника?

Ольга Седакова: Она это могла раньше. В средневековых теориях поэтики эта теория начиналась не с того, какие бывают жанры поэзии: сонеты, канцоны и так далее, а с того, кто может быть поэтом. С личности, с того, в чем выражается поэтический дар. И очень интересно это рассматривала. И если мы приложим эти требования поэтического дара к поздним временам, окажется, что они прекрасно работают. Например, что поэтом может быть только тот, у кого есть дар нежной мысли. Это способность видеть, любуясь, отсутствующий предмет.

Александр Крупинин: То есть воображение?

Ольга Седакова: Воображение, но при этом – любуясь. Вспомним Пушкина: "В последний раз твой образ милый дерзая мысленно ласкать..." Вся его любовная лирика построена как нежная дума. Это не с натуры. О чем бы он ни писал, о петербургской жизни, о Михайловском... Не списывать с натуры, не откликаться, – так может любой, – поэт работает с каким-то образом отсутствующего здесь предмета, который он любит. Другое свойство – это легкое сердце. Необходимый дар поэта. Легкое сердце состоит, как описывают средневековые теоретики, в том, чтобы из печального предмета создать прекрасную форму.

Александр Крупинин: Для этого нужно легкое сердце?

Ольга Седакова: Да. Потому что человек с тяжелым сердцем под грузом этого просто опускается, никакой формы не будет, одни будут стоны и все. Посмотрите Пушкина или Блока. Из чего рождается особенно прекрасная форма у Блока? Это именно там, где несчастная любовь, где гибель. То есть он делает то же самое, что делали трубадуры, поэты старинные. Они чтобы проверить силу своего поэтического дара нарочно выбирали тяжелейшие предметы. Так что если начинать обучение поэзии, то именно с этого. Есть люди годные, а есть негодные, несмотря на умение рифмовать, у них не так восприятие устроено. Итак, вот это заглавие, "Целомудренная бездна стиха". Его можно комментировать – между каждым и каждым словом есть какой-то зазор. Сочетание "бездна" и "целомудренный" очень странно, бездна ведь за пределами характеристик. "Бездна стиха" – опять парадокс, ведь стих это нечто маленькое, заключенное в жесткую схему. И все-таки мне кажется, что это наиболее точное определение поэтического смысла, без этого он будет зарифмованным прозаизмом. Если нет ни бездны, ни стиха, ни целомудренности. И это удерживает нас от требования прямого доктринального смысла. Потому что это будет как-то не очень целомудренно. И бездны в этом не будет. Да и стиха тоже, потому что когда берутся перелагать моральные советы или установления догматические, то зачем форма?

Александр Крупинин: Пушкин все-таки брался за молитву Ефрема Сирина...

Ольга Седакова: Нет, я не говорю, что невозможно касаться известных сюжетов. Он брался для собственной серьезной задачи. Я имею в виду душеполезные сочинения, но тогда не нужно думать особенно о форме, их переводят на язык расхожий, нам всем известный язык поэзии.

Александр Крупинин: Раз Вы стали доктором богословия, я позволю себе задавать и богословские вопросы. Является ли поэзия тем богословием, которое невозможно выразить чисто доктринальным способом?

Ольга Седакова: В современных обсуждениях, у тех кто любит осуждать искусство и вообще художественный смысл, под богословием имеют в виду школьные систематические изложения. Но богословие в своем истоке, в своей сущности – и это знают все, кто этим занимается – это и есть поэзия. Священное Писание – это поэзия, оно написано стихами. Прочее богословие только трактует, систематизирует, но подлинное присутствие Божие выражается в поэтических образах.

Александр Крупинин: Кто-то из святых отцов говорил, что если ты правильно молишься, то ты богослов. А если ты богослов, значит ты правильно молишься.

Ольга Седакова: Да, и в Православии богословами называются только три человека: Иоанн Богослов, Симеон Новый Богослов и Григорий Богослов.

Александр Крупинин: Двое из них были поэтами.

Ольга Седакова: Иоанна Богослова никак не назовешь таким богословом, который по пунктам излагает учение. И вот про это забывают, что Священное Писание есть священная поэзия, а не что другое. Естественно, у поэзии с какими-то светскими темами может быть совсем другой предмет, но как раз природа, характер мысли и неокончательность, глубина, сложность, которые дает художественный образ, здесь более уместны, чем дефиниция, определение типа "это то-то, а это то-то". Когда речь идет о неисчерпаемом, то образ гораздо больше дает, чем понятие.

Александр Крупинин: Позвольте еще вопрос по поводу поэзии и богословия. У Тютчева было сказано, что любовь это "двух сердец соединенье и поединок роковой". Поединок между человеком и Богом – как трактовать в этом плане любовь и то, что в Ветхом Завете описано как поединок с то ли Богом, то ли Ангелом? Взаимоотношение человека и Бога – имеют ли они значение в плане поединка? Как и любовь, любовь как поединок.

Ольга Седакова: В мистической поэзии как раз так это и представлено. Известна большая традиция мистического перетолкования Песни песней, означающее мистическое познание, не прямое понимание. Хуан де ла Крус, францисканские поэты – у них Бог описан для православного странно и даже пугающе, это любовный поединок с Богом или даже дуэль. "Я Тебя вызываю на дуэль", – пишет францисканский поэт.

Александр Крупинин: Для Вас в этом есть какая-то истина?

Ольга Седакова: Для меня такой род представлений чужд. Я такого не представляю.

Александр Крупинин: А как Вы представляете поединок Иакова с Богом, как богослов?

Ольга Седакова: Такое испытание как поединок – это испытание очень великих душ. Таких как патриарх Иаков. Для меня такие отношения ни формы поединка, ни формы любовной метафоры не могут принимать. Это как раз очень характерная западная традиция.

Александр Крупинин: Говорят, что культура в своем развитии приходит в декаданс. Говорят, что в отличие от отношений человека и Бога, от религии, от возрастания "от славы в славу", культура обречена на постепенное угасание.

Ольга Седакова: Мы свидетели того, как искусство и культура боролись за свою автономность. И добились к 19 веку автономности от власти государственной, от доктрины. Правда, тут же впали в зависимость от самых простых меркантильных вещей, от денег. Но в смысловом отношении они автономны. И тут оказалось, что в автономном виде они очень быстро истощаются. Разговоры о конце искусства, конце культуры, конце поэзии стали в наше время общим местом. Я думаю, подобно тому, как в лице Иоанна Павла Второго Церковь ищет союза со свободным художеством, автономному художнику нужно какое-то основание. Иначе автономное искусство ничем больше не питается.

Александр Крупинин: В 20-м веке искусство возвращается к Церкви, к религии.

Ольга Седакова: Да, есть много такого. Клодель, которого я переводила. Томас Элиот, англиканский поэт. У нас это Пастернак – стихи из романа, да и сам "Доктор Живаго", который есть своего рода богословие в форме романа. Многие чувствуют, что нечем дышать. У свободного искусства два пути: или путь коммерческого развития, но тогда оно попадает в зависимость от денег и оно уже не автономно. Если же оно удерживает позиции автономности, то это почти целиком искусство сатиры, социального протеста, деструкции – это очень узкий путь.

Александр Крупинин: Меня порадовало Ваше эссе по поводу Солженицына, где Вы пишете, что и социальность имеет право на бытование в искусстве. Сейчас ведь многие говорят, что это устаревшее, ангажированное искусство. Устаревшее по форме, да и по содержанию.

Ольга Седакова: Та социальность, которую видел Солженицын и другие чуткие мыслители, это особое видение социума, она отличается от соц-арта и поп-арта. Последние очень плоски. Они не видят ничего кроме плохой социальности, которая вызывает отвращение, желание пародировать, разламывать, обнажать ханжество, стоящее за этим, и в конце концов, мне кажется, это искусство сатиры и пародии всем уже наскучило предельно.

Александр Крупинин: И тем не менее Вы видите у искусства какие-то светлые горизонты впереди? У искусства и у цивилизации в целом.

Ольга Седакова: Это связанные вопросы. Если складывается цивилизация, в которой художественные дары человека, присущие ему изначально, – ведь с тех пор, как мы знаем человека, мы видим в археологических исследованиях музыкальные орудия, изображения, – если появляется человек, у которого эта способность атрофирована, и цивилизация занята только другим – обеспечением существования, совершенствованием технических средств – такая цивилизация практически как бы не нужна. Она представляет собой космический скандал. Враг всему мирозданию – зачем такая цивилизация? Искусству становится все труднее, это факт. Я надеюсь, что это кризис, а не тупик. Этот кризис требует пересмотреть многие вещи, веками остававшиеся без внимания. Пересмотра требуют совсем не формы. Все искусство последнего столетия называют сменой парадигм. Импрессионизм, потом кубизм, потом еще что-то, скорей менять форму – и тут дошли до полного предела. Все формы уже использованы, остается постмодернистский коллаж. На этом пути забыли об антропологическом измерении искусства: а кто художник? В традиционном обществе не всякий мог быть художником. В древности это был человек, обладавший каким-то еще авторитетом. Жрец, шаман или царь Давид, священный поэт. В средневековье, в разных традициях, не только в христианской, поэт проходил особую школу именно личного очищения и совершенствования. Не у всякого человека самовыражения нужны и имеют какую-то общую пользу. Для этого, в конце концов, есть исповедь: если тебе хочется рассказать про свои дурные стороны. Исчезновение исповеди как социального общего института тоже отразилось на искусстве: вместо исповеди пишут музыку, романы и так далее, рассказывают о своих неприглядных вещах, от которых хочется освободиться. Есть расхожее выражение, что искусство это самоврачевание. Он врачует себя, но что он делает с публикой? Ведь публика поглощает все, что он из себя выбрасывает.

Александр Крупинин: А есть ли какой-нибудь механизм, чтобы это ему запретить делать?

Ольга Седакова: А раньше он мог все это рассказать на исповеди и просто вырезать, скажем, цветочки или что-то такое безобидное делать.

Александр Крупинин: Так он же хочет еще чувствовать себя художником при этом.

Ольга Седакова: Кто же больше чувствует себя художником, чем тот, кто любуясь, не думая о своих комплексах и мучениях, может предаться своему труду? Итак, мне кажется, что рано или поздно вспомнят, что не от всякого человека высказывание нужно. Оно может быть, но не как публичное. Публичность нуждается в словах человека, который что-то может сказать, это чем-то обеспечено: его мудростью, его достойной жизнью, чем-то еще. Право на общее слово нужно заработать. Это требование кажется идущим поперек общему движению демократизации. Мне ненавистна идея, что надо развивать везде креативность, что надо даже салат творчески резать – мне от этого становится плохо. Делай лучше правильно и хорошо, но зачем же – творчески? Казалось бы, каждый имеет право на высказывание, всех призывают быть открытыми и говорить, но из этого создается адский шум, в котором ничего нельзя расслышать. И поэтому я думаю, что рано или поздно цивилизация почувствует, что она не может жить без чистого слова, без авторитетного слова. Без слова, исходящего из другой ситуации, чем человек, который лечит сам себя. Может, он других может лечить.

Александр Крупинин: В конечном счете это возвращение к религии.

Ольга Седакова: Да, в самом широком, непредвиденном виде. Один немецкий поэт сказал, что когда говорят о религии, часто имеют в виду цитату из религиозного. Поэтому можно вполне принять все цитаты из религиозного и остаться таким же закомплексованным человеком, и эта закомплексованность, грубость и жесткость будет выражаться в твоих словах, сочинениях. Я имею в виду исцеление личности.

Александр Крупинин: Совесть как результат веры.

Ольга Седакова: Да, других средств оживить совесть нет.

Александр Крупинин: И Вы верите, что это будет?

Ольга Седакова: Я думаю, что это необходимо. А будет или не будет - это решают всегда конкретные люди. Вообще история искусства, которая "задним числом" кажется планомерной: что после Леонардо будет там то-то, это не так – это всегда чудесно. Вот появился один человек: Леонардо. Это не открытие в науке, в котором есть какая-то роковая предопределенность.

Александр Крупинин: Скажем, весь модернизм возник потому, что изобрели фотографию.

Ольга Седакова: Ну, объяснений очень много. Я веду занятия по Данте в МГУ, и как раз я их учу думать, попробовать думать так, как это было принято у Данте, где основа всего – правильная причинность. Причина должна быть больше своего следствия. Иначе она не причина. Это противоположно марксистскому пониманию, когда низкое порождает высокое. То есть когда причина сводится к самым низким основаниям: надо есть, а он это как-то преображает и делает "Джоконду". Фрейдизм такой же – с низкой причинностью. Для Данте, для Фомы, да и не только для христиан, для Аристотеля, причиной могло быть только то, что идет сверху, что больше своего последствия. Поэтому изобретение фотографии – не той степени причина. Но само изобретение фотографии чем-то было причинено. Эту речь я дольше обдумывала, нежели мои теперешние ответы, поэтому может быть мне просто прочитать ее конец, где все сказано точнее, обдуманней: "Голос поэзии, голос человека, находящегося в правильных отношениях с чистотой, глубиной и тайной. Это голос удивительной, необъяснимой уверенности. По этой уверенности мы его всегда и узнаем. Карл Барт писал о Моцарте, пытаясь объяснить чудесную силу его интонаций: "Моцарт не знает сомнений". И, совпадая с Бартом, Мандельштам говорит о лирике и о музыке, как о голосе невинности, внутренней правоты: "В нем росли и переливались волны внутренней правоты". Это миг правоты, чудесное забвение о возможности ошибки и промаха, о своем несовершенстве, человек и называет чистым счастьем. Дар поэзии как поэзии, независимо от ее конкретных содержаний, дар этого счастья. Дар внезапного воспоминания о родине, о родном отношении с тем, перед чем обычно, обыденно мы не можем чувствовать ничего другого, кроме вины. Дар памяти об Эдеме. Безусловно, поэзия – не единственное дело человека. Но то, что мы утратим, если утратим это дело – это полнота образа человека. И человечества. Человека, который делает и человека, который делается. Чем же он делается в ходе этого труда? – можно спросить. И вот пастернаковские слова: "Ты держишь меня, как изделье, и прячешь, как перстень, в футляр". Так обращается к Богу умирающий в стихах Пастернака. Человек делается тем, чем он изначально был. Он делается любимой драгоценностью своего Творца. И дальше я привожу собственные стихи: "Где, как ребенок, плачет простое бытие, да сохранит тебя Господь как золото Свое". И вот это я осмелилась бы назвать доктринальным смыслом поэзии.

Счастье - это когда тебя понимают. Для этого нужно идти навстречу.

 

  Митрополит   Антоний  Сурожский

Дом Божий

Три беседы о Церкви

© Электронная библиотека " Митрополит  Сурожский  Антоний "

© Вэб-Центр "Омега" Москва 2001 г

http://hramtikhonovo.narod.ru/6.pdf

 

 Митрополит   Антоний : Я вам дам несколько примеров. Вскоре после того, как я

епископом стал, приезжал в Голландию Владыка Николай Крутицкий. О Николае

Крутицком я знал только то, что печаталось и говорилось, то есть речи, проповеди, какие-

нибудь документы, и у меня было самое тяжелое впечатление о нем. Я приехал в

Голландию. В Гааге было богослужение, я принимал в нем участие, и скажу сначала о

богослужении. Церковь -- малюсенькая, алтарь такой, что между престолом и вратами

можно одному человеку стоять, вокруг несколько человек, и пройти никуда нельзя было.

Там стоял Владыка Николай Крутицкий, митрополит Николай из Парижа, я, настоятель

гаагского прихода и пара священников. В самом храме было что-то очень страшное, по-

моему. Туда пришла горсточка наших прихожан, а кроме них -- все, кто хотел следить за

Николаем Крутицким: не скажет ли он, не сделает ли он что-нибудь, в ответ на что можно

будет объявить: он советский шпион, он агент... И атмосфера была просто жуткая. Знаете:

Владыка Николай стоял, молился и служил, как будто он один перед Богом, а в храме

была такая чересполосица различных чувств, переживаний, что мне представилось: это

Голгофа. Распятый Христос, рядом с Ним Божия Матерь и один ученик, на каком-то

отдалении несколько женщин, которые не могли подойти, но остались сердцем и всем

существом верны; а вокруг толпа. В ней -- первосвященники, которые над Ним смеялись,

воины, которые прибили Его ко кресту и разделяли Его одежду между собой: они

ремесленники, им дела не было до того, кто умирает; народ, среди которого одни пришли

посмотреть, как умирает человек (это бывает везде; когда во Франции еще работала

гильотина, люди ходили в пять часов утра смотреть, как обезглавливают человека). Были

там люди, которые думали, а вдруг Он сойдет с креста, и я смогу стать верующим без

риска: Он победитель, я за победителем пойду!.. Были такие, которые, наверное, думали:

только бы Он не сошел с креста, потому что если это произойдет, я должен подчиниться

этому страшному Евангелию жертвенной любви, крестной любви!.. И просто народ,

пришедший посмотреть, продавцы лимонада, прочий базар... И вот такое чувство у меня

было в этом храме: что в сердцевине один человек стоит только с Богом. Я не стоял так,

потому что я переживал и его и окружение, -- я знал это окружение. А он стоял и

молился. Когда я выходил, одна голландка (Анс Ватерройс, я даже помню ее) сказала:

"Что это за человек? вокруг него буря, а он стоит, как утес". В конце службы он сказал

проповедь, и к одной фразе прицепились все враги: "С этого священного места я лгать не

стану..." И что пронесли? -- "с любого другого места он нам будет лгать..." Они

восприняли это не так, что каждое слово он говорил перед лицом Божиим и не мог

соврать, а так, будто в другом месте он солжет.

Назавтра я ему служил переводчиком целый день. К концу дня мы оба устали, и

когда последний человек ушел, он встал: "Ну, Владыко, до свидания". Я ему говорю:

"Нет, Владыко, я приехал в Голландию не ради того, чтобы вам служить переводчиком, я

приехал для того, чтобы с вами поговорить". -- "Я слишком устал". -- "Вы должны мне

дать четверть часа времени". -- "Почему?" -- "Потому что все, что я знаю о вас, наводит

меня на мысль, что я вас уважать не могу, что вы предатель; я хочу убедиться, прав я или

неправ". И он мне сказал: "Ах, если так, давайте говорить!" И мы сидели и разговаривали;

и я помню последнюю его фразу: "И поэтому, Владыко, не судите нас более строго,

нежели мы вас судим". А то, что он мне до этого сказал, перевернуло меня. Я его стал и

любить и уважать, чего раньше не делал. (В первый год, что я был священником здесь, он

должен был приехать на профсоюзный съезд в Шеффилд, и я ему послал телеграмму в

Москву: "Ввиду того, что вы приезжаете на политический съезд, я вас прошу в храм не

приходить, потому что я вас не допущу"... Я был тогда щенком, но он мне телеграммой

ответил: "Одобряю и благословляю". Вот какого размера был человек).

О нем говорили Бог знает что. А он мне рассказал, как его Владыка Сергий попросил

стать посредником между ним и Сталиным. Он отказывался: "Я не могу!.." -- "Вы

единственный, кто это может сделать, вы должны". Он мне говорил: "Я три дня лежал

перед иконами и кричал: Спаси меня, Господи! избави меня!.." После трех дней встал и

дал свое согласие. После этого ни один человек не прошел через его порог, потому что

верующие перестали верить, что он свой, а коммунисты знали, что он не свой. Его

встречали только в служебной обстановке. Ни один человек ему руки не подал, -- в

широком смысле слова. Вот какая жизнь. Это мученичество такое же, как быть

расстрелянным. А потом, когда он восстал и стал говорить проповеди, где обличал

безбожие, ему запретили говорить проповеди, его закрыли от верующих. Умирая, он мне

оставил записку: "Я всю жизнь хотел служить Церкви, и меня все оставили. За что, за

что?" Это письмо у меня есть. Вот один человек, один пример.

 

Александр Тимашов. Политика Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского). <<Правая оппозиция>> митрополиту Сергию (Страгородскому).

В ПОРЯДКЕ  ДИСКУССИОННОГО ДОКУМЕНТА

ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ И КОММЕНТИРОВАНИЯ

ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ ПРЕДЛАГАЕТСЯ ДОКЛАД

АЛЕКСАНДРА ТИМАШОВА (ПСТГУ)

Политика Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского). «Правая оппозиция» митрополиту Сергию (Страгородскому).

Введение

Поставленная советской властью в нелегальное положение в государстве, лишённая возможности нормального существования, всеми мерами нового правительства обрекаемая на прямое уничтожение, Церковь перед началом двадцатых годов XX века оказалась в тяжелейших условиях. И в первую очередь под прицелом богоборческой власти оказывался епископат и высшее церковное управление. Предвидя надвигающуюся опасность для высшей церковной иерархии и трудности для созыва Поместного Собора, которые исходили от новой политической власти в России, свт. Патриарх Тихон во исполнение постановления Всероссийского Собора 1917-1918 гг. для сохранения канонического преемства Первосвятительского служения назначил трёх кандидатов на пост Местоблюстителя Патриаршего Престола. Этот неканонический способ преемства церковной власти был оправдан предшествующим ему соборным решением, которое, в свою очередь, было вызвано очевидным требованием исторической обстановки в России. По Завещанию свт. Патриарха Тихона права и обязанности Патриаршего Местоблюстителя должны были перейти к одному из кандидатов в порядке указанного им старшинства: в случае устранения органами ОГПУ первого кандидата – митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), а за ним – митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского), последним оставался митрополит Крутицкий Петр (Полянский). Именно св. митрополиту Петру с церковной стороны при самом активном и непосредственном содействии митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского) на экстренном совещании архипастырей в Москве 12 апреля 1925 года было поручено вступить в обязанности Патриаршего Местоблюстителя. Со стороны ОГПУ выбор митрополита Петра был сделан из расчёта уже намеченной в связи с устранением свт. Патриарха Тихона программы «разложения тихоновщины» на враждующие группировки. Руководитель VI-го (антирелигиозного) отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков рассчитывал вызвать разделение в Церкви путём дискредитации Её высшей церковной власти в глазах непримиримых церковных ревнителей-нонконформистов. В ОГПУ от св. митрополита Петра первым делом потребовали публичного признания через газету «Известия» подлинности мнимого «Завещательного послания», которое Е. А. Тучкову не удалось принудить подписать Патриарха Тихона. Вслед за этим через несколько месяцев Патриаршему Местоблюстителю было предложено выступить с аналогичным посланием к верующим с призывом лояльности к советской власти. Основные положения требований ОГПУ были следующими: а) осуждение заграничных епископов; б) устранение неугодных власти архиереев; в) контакт в деятельности с правительством в лице представителя ОГПУ [1]. Митрополит Петр оставался верен тактике лавирования, предпринятой ещё при свт. Патриархе Тихоне. Проект декларации о церковно-государственных отношениях, написанный св. митр. Петром, выражал вместе с заявлением лояльности к правительству призыв к власти, прекратить административное давление на Православную Церковь. От имени высшего церковного руководства он просил облегчить участь томящихся в тюрьмах и лагерях священнослужителей. Е. А. Тучков вёл переговоры об условиях легализации церковного управления с митрополитом Петром, но сделка была отвергнута, и уже с осени 1925 года ОГПУ предпринимает меры к его устранению. Зная о предстоящем аресте, св. митрополит Петр 5 и 6 декабря 1925 года издал два акта. В первом на случай своей кончины он повторил завещательное распоряжение свт. Патриарха Тихона о временном возглавлении Церкви Патриаршим Местоблюстителем из числа кандидатов в порядке старшинства, первым из которых по-прежнему был св. митрополит Кирилл (Смирнов), а за ним – св. митрополит Агафангел (Преображенский). При этом св. митр. Петр добавил в этот список также в порядке старшинства ещё двух кандидатов – митрополитов Арсения (Стадницкого) и Сергия (Страгородского). Во втором акте св. митр. Петр сделал распоряжение на тот случай, если в результате его ареста он будет изолирован от возможности исполнять свои обязанности Патриаршего Местоблюстителя. Тогда исполнение таковых обязанностей должно было временно переходить также в порядке старшинства указанным во втором документе кандидатам на временное исполнение обязанностей Патриаршего Местоблюстителя. Первым в этом списке был митрополит Сергий. Заканчивалось распоряжение утверждением сохранения главенства митрополита Петра над Церковью во время пребывания его под арестом, которое должно было подтверждаться возношением его имени как Патриаршего Местоблюстителя во время богослужений. 10 декабря митрополит Петр был арестован. И 14 декабря 1925 года в соответствии с этим последним документом митрополит Сергий вступил в права временно исполняющего обязанности Патриаршего Местоблюстителя.

С этого времени в течение 1926 года и первой половины 1927 года ОГПУ удалось децентрализовать церковное управление Православной Церкви, манипулируя авторитетом указанных выше иерархов. С осени 1926 года все они находились в заключении. Однако попытки А. Е. Тучкова создать оппозиционные друг другу группировки из приверженцев трёх митрополитов – св. митр. Кирилла, св. митр. Агафангела и св. митр. Петра – не увенчались успехом. Политика принявшего на себя временное руководство Церковью митрополита Сергия (Страгородского) в целом соответствовала тактике митрополита Петра, действие полномочий которого и после его ареста было признано старшими по завещанию свт. Патриарха Тихона иерархами. ОГПУ усиленно добивалось декларации в намеченной редакции, разработанной А. Е. Тучковым. Но тогда отношение митрополита Сергия к решению вопроса о проблеме лояльности церковной власти к советскому государству ОГПУ никак не удовлетворяло. Он писал: «Обещая полную лояльность, обязательную для всех граждан Союза, мы, представители церковной иерархии, не можем взять на себя каких-либо особых обязательств или доказательств нашей лояльности. Не можем взять на себя, например, наблюдение за политическим настроением наших единоверцев, хотя это наблюдение и ограничивалось бы тем, что за благонадёжность одних мы ручаемся, а других будем лишать такого ручательства. Для этой цели у Советской власти есть орган более подходящий и средства более действенные. Тем паче не можем мы взять на себя функции экзекуторские и применять церковные кары для отмщения» [5]. Построенную на аполитичности лояльность государству признавали и св. митр. Кирилл (Смирнов), и св. митр. Агафангел (Преображенский).

Однако в тюремном заключении ОГПУ удалось сломить митрополита Сергия. В начале 1927 года он предпринял шаги, направленные на выполнение условий ОГПУ, взамен на обещания выхода церковного управления на легальное положение. В связи с поворотом к сотрудничеству с советской властью деятельность митрополита Сергия на посту временно исполняющего обязанности Патриаршего Местоблюстителя в этот период получила в церковных кругах название «второго заместительства».

Политика Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского).

В результате достигнутых договорённостей митрополит Сергий был освобождён из заключения в апреле 1927 года и даже получил разрешение переехать в Москву, что позволило ему  вернуться к исполнению обязанностей Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Первым мероприятием в соответствии с данными им обещаниями Е. А. Тучкову было создание 18 мая Временного Патриаршего Священного Синода. Этот коллегиальный орган церковной власти, по существу, вновь размывал самый принцип церковного патриаршего единовластия и нужен был ОГПУ для манипулирования в своих интересах отдельными его членами.

Следующим шагом митрополита Сергия стало вышедшее 29 июля «Послание пастырям и пастве», подписанное вместе с ним также и членами нового Синода, которое в дальнейшем получило название «Июльская Декларация 1927 года». «Июльская Декларация1927 года» стала отправной точкой в Истории Русской Православной Церкви, с которой начиналось не просто подчинение церковного руководства советской власти, но очевидным образом высшее церковное руководство вовлекалось в политику на стороне богоборческой власти. С 1927 года в политическом отношении Московская Патриархия практически перестала отличаться от обновленцев. Декларация объявляла политических противников большевизма врагами Церкви. В связи с этим курсом Декларация решительно осуждает деятельность епископата Русской Церкви заграницей. Заграничному духовенству было предъявлено требование, дать письменное обязательство в полной лояльности Советскому правительству. Последствием отказа дать подписку о лояльности или нарушения этой подписки согласно Декларации должно было стать исключение из клира Московской Патриархии. 

21 октября 1927 года Синод издал указ о возобновлении молитвенного поминовения государственной власти.

Явными проявлениями коллаборационизма митрополита Сергия стали последовавшие за выходом злосчастной Декларации перемещения епископата по указке ОГПУ и наложение церковных прещений в угоду власти. В конце 1927 года Синод начал увольнять на покой сосланных архиереев, прекращалось их поминовение за богослужением. Как политические противники советского режима они оказались теперь преданы полному забвению и в Церкви. Назначения на освобождаемые таким образом кафедры производились также с санкции ОГПУ. Такая кадровая политика митрополита Сергия вызвала обострение его отношений с оппонентами в церковной среде. Властям же как раз и нужно было представить протестующих против новой политики митрополита Сергия контрреволюционерами, «справедливо» преследуемыми ею за разного рода «противоправительственные деяния». «Всех оппозиционеров арестовывали и многих расстреляли. "Борьба” митрополита Сергия за единство Церкви в силу трагической логики компромисса с гонителями стала совпадать с уничтожением инакомыслящих и не согласившихся на государственный диктат исповедников» [8]. В дальнейшем принятие или непринятие Декларации стало критерием политической лояльности духовенства в отношении советской власти.

После подписания Декларации митрополит  Сергий оказался в положении, из которого не было иного выхода, как только идти на новые и новые уступки в стремлении ОГПУ контролировать деятельность церковного руководства. Е. А. Тучков небезосновательно считал, что митрополит Сергий выполнит все его указания. В августе 1929 года он докладывал своему начальству: «Сергиевским синодом выпущен циркуляр епархиальным архиереям с возложением на них ответственности за политическую благонадёжность служителей культа и с предписанием репрессирования по церковной линии за а/с деятельность. Сам Сергий также приступил к этому репрессированию, увольняя виновных попов. Мы намерены провести через него указы: 1) о сдаче некоторых колоколов в фонд обороны страны и 2) о запрещении говорить тенденциозные проповеди с указанием тем, которые он разрешает затрагивать (темы догматические и богословские)» [3]. Иллюстрацией полной зависимости кадровых решений митрополита Сергия от ОГПУ является увольнение 10 июня 1930 года от управления русскими церквами в Западной Европе митрополита Евлогия (Георгиевского). В целях сохранения канонического единства Западноевропейской епархии с Московской Патриархией митрополит Евлогий подписал в соответствии с Декларацией митрополита Сергия обязательство в лояльности СССР.  Но ОГПУ, несмотря на это, не могло доверять заграничному иерарху и решило заменить его на митрополита Литовского Елевферия (Богоявленского). По указанию Е. А. Тучкова смещение одного архиерея и замена его на другого были незамедлительно исполнены митрополитом Сергием. Формально митрополиту Евлогию было предъявлено обвинение в нарушении данной подписки участием в международном и межконфессиональном движении в поддержку «страждущей Русской Церкви».

В этой связи следует упомянуть и печально знаменитое интервью советским газетам 15 февраля 1930 года, в котором митрополит  Сергий отрицал факт гонения на религию в СССР, отрицал факт репрессий по отношению к верующим и говорил об улучшении положения Церкви: «Гонения на религию в СССР никогда не было и нет. В силу декрета об отделении церкви от государства исповедание любой веры вполне свободно и никаким государственным органом не преследуется. Больше того. Последнее постановление ВЦИК и СНК РСФСР о религиозных объединениях от 8 апреля 1929 г. совершенно исключает даже малейшую видимость какого-либо гонения на религию. <…> Да, действительно, некоторые церкви закрываются. Но производится это закрытие не по инициативе власти, а по желанию населения, а в иных случаях даже по постановлению самих верующих. <…> Репрессии, осуществляемые советским правительством в отношении верующих и священнослужителей, применяются к ним отнюдь не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как и к другим гражданам за разные противоправительственные деяния. <…> К сожалению, даже до сего времени некоторые из нас не могут понять, что к старому нет возврата, и продолжают вести себя, как политические противники советского государства» [9].

Особенно важно отметить, что, уже начиная с 1926 года, отношение к Патриаршему Местоблюстителю со стороны его Заместителя, как тогда же стал именовать себя митрополит Сергий, развивалось как все более явное игнорирование им прав св. митрополита Петра (Полянского) как действующего Патриаршего Местоблюстителя.

Особенно  ярко  это  проявилось  в  присвоении  митрополиту  Сергию указом его Синода от 27 апреля 1934 года с санкции государственных органов титула «Блаженнейшего митрополита Московского и Коломенского». Этой титулатурой митрополит Сергий значительно возвышался над митрополитом Петром, который носил титул более низкого ранга – митрополита Крутицкого. Это Деяние Синода должно было определить положение митрополита Сергия как Первоиерарха, которому подведомственна Московская епархия. Патриарший Местоблюститель без церковного суда и без изъявления на то своей воли устранялся из своей Патриаршей епархии узурпатором. 27 декабря 1936 года определением Московской Патриархии состоялось присвоение его титула Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию, которое последний сам и подписал.

Критическое отношение ряда епископов к инициативам митрополита Сергия привела к новым расколам внутри Церкви и отходу от него части приходов и даже епархий, где переставали поминать его имя за богослужениями, а поминали только действительного Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра. В ответ со стороны митрополита Сергия и Синода имели место частые запреты «непоминающих». «Непоминающие» в свою очередь прекращали с «сергианами» всякое литургическое общение. Таким образом, появлялись группы, в разной степени оппозиционные по отношению к митрополиту Сергию: «кирилловцы», «иосифляне», «даниловцы» и некоторые другие.

«Правая оппозиция» митрополиту Сергию (Страгородскому).

Инициированный ОГПУ курс церковной политики Заместителя Патриаршего Местоблюстителя встретил естественное неприятие в церковных кругах, вылившееся в весьма широкое внутрицерковное движение. В историографию Русской Церкви оно вошло под наименованием «правой» церковной оппозиции митрополиту Сергию. Наименование это возникло в сочувствовавшей митрополиту Сергию среде, заимствованное, очевидно, из партийно-политического лексикона.

От действительных раскольников, таких как обновленцы, живоцерковники или григориане, «правые» оппозиционеры отличались главным мотивом разногласий и разделения – исповедническим стоянием за духовную неповреждённость Истины и церковной жизни, подтверждённым мученическим подвигом. Это не были ни политические, ни конъюнктурные, ни им подобные соображения. В отличие от раскольнических групп «правая» церковная оппозиция не создавала параллельных псевдоцерковных структур, не повреждала своей принадлежности к полноте Русской Церкви и подчёркивала свою верность Её главе того времени – Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру (Полянскому).

Своё явное несогласие с политикой митрополита Сергия выразило не менее четверти российского епископата [6]. В общей сложности число архиереев, ушедших после опубликования Декларации 1927 года в «правую оппозицию», сравнимо с числом епископов старого поставления, уклонившихся в первой половине 1920-х годов в обновленческий раскол [5]. Важно, однако, иметь в виду не только количественную, но и качественную характеристику «правой» оппозиции. В числе несогласных оказались все три указанных свт. Патриархом Тихоном кандидата в Местоблюстители Патриаршего Престола – священномученики митрополиты Кирилл (Смирнов), Агафангел (Преображенский) и Петр (Полянский). В «правую оппозицию» отошли наиболее достойные иерархи, многие из которых сейчас уже прославлены в лике святых. Можно для примера назвать имена священномучеников архиепископа Серафима (Самойловича), епископов Дамаскина (Цедрика), Василия (Зеленцова), Виктора (Островидова), а также священноисповедника епископа Афанасия (Сахарова). «Мощнейшее сопротивление церковной оппозиции политике соглашательства спасло честь русской иерархии. Лучшая её часть выбрала крестный путь и мученическую смерть за Христа, своим подвигом обеспечив в итоге победу над гонителями» [10].

Разделение в церковном общении произошло не только среди епископата, но, естественно, и среди рядового священства вместе с паствой. Из подчинения митрополиту Сергию вышли старец Зосимовой Пустыни прп. Алексий-Затворник, вытянувший жребий на патриаршество свт. Патриарху Тихону, старец Оптиной Пустыни прп. Нектарий, священники Сергий Мечёв, Владимир Амбарцумов, Сергий Никитин и многие другие. Большинство из них погибли в ссылках, лагерях или были расстреляны [8].

Исходной точкой отторжения от пленённого большевистской властью нового церковного руководства была, как уже говорилось, «Июльская Декларация 1927 года». Отходы во многих случаях предварялись попытками вразумить Заместителя, а затем сопровождались объясняющими разрыв письменными заявлениями. Так архиепископ Угличский Серафим (Самойлович), исполнявший обязанности Заместителя Местоблюстителя на время тюремного заключения митрополита Сергия (Страгородского) и отклонивший весной 1927 года предложения Тучкова, написал митрополиту Сергию 8 февраля 1928 года: «Вы, так мудро и твёрдо державший знамя Православия в первый период своего заместительства, теперь свернули с прямого пути и пошли на дорогу компромиссов, противных Истине … Что же случилось? Неужели Вы не найдёте мужества сознаться в своей роковой ошибке – издании Вашей декларации 16/29 июля 1927 года?» [9].

Крайние оппозиционеры митрополита Сергия полагали, что он перешёл на сторону богоборцев и сознательно участвует в деле разрушения Церкви. Священноисповедник Виктор (Островидов), епископ Глазовский, например, заявлял: «Являясь во всей своей деятельности еретиком антицерковником, как превращающий Святую Православную Церковь из дома благодатного спасения верующих в безблагодатную плотскую организацию, лишённую духа жизни, митрополит Сергий в то же время через своё сознательное отречение от истины и в своей безумной измене Христу является открытым отступником от Бога Истины» [10].

Более трезво степень разногласия с митрополитом Сергием выражал священномученик митрополит Кирилл (Смирнов): «… воздержание от общения с митрополитом Сергием и единомышленными ему архиереями признаю исполнением своего архипастырского долга. Этим воздержанием с моей стороны ничуть не утверждается и не заподазривается якобы безблагодатность совершаемых сергианами священнодействий и таинств (да сохранит всех нас Господь от такого помышления), но только подчёркивается нежелание и отказ участвовать в чужих грехах. Посему литургисать с митрополитом Сергием и единомышленными ему архипастырями я не стану, но в случае смертной опасности со спокойной совестью приму елеосвящение и последнее напутствие от священника сергиева поставления или подчиняющегося учреждённому им Синоду, если не окажется в наличии священника, разделяющего моё отношение к митрополиту Сергию и так называемому Временному Патриаршему Синоду» [6].

Со своей стороны митрополит Сергий действия «правой оппозиции» истолковывал исключительно с политической точки зрения, называя своих оппонентов «прежнережимными отщепенцами и монархистами». 

Между тем со стороны «правой оппозиции» выражение лояльности гражданскому правительству предметом разногласий не являлось.

Даже настроенное непримиримо к большевизму русское зарубежное духовенство с пониманием относилось к попыткам Московской церковной власти нормализовать отношения с советским государством, предпринимаемым до 1927 года [5].

Вопрос был только в конкретных обязательствах проявления этой лояльности для членов Церкви. В отношениях лояльности Церкви к враждебному Ей государству митрополит Сергий допускал ложь и клевету, и переступал, как считали «правые», ту грань, где лояльность уже заканчивается и начинается услужение во вред Церкви.

«Пребывание в Церкви верующих послание ставит в зависимость от их политических взглядов, что прямо противоречит провозглашённому в начале послания его основному, совершенно правильному принципу, о полной лояльности Церкви к Правительству и о невмешательстве Её в политическую жизнь», – говорилось в отклике на декларацию митрополита Сергия Соловецких епископов [5].

В записке епископа Василия (Зеленцова) «Необходимые канонические поправки к посланию митрополита Сергия и его Священного Синода от 16/29 июля 1927 года» аргументом против митрополита Сергия было постановление Всероссийского Поместного Собора 1917-1918 гг. о церковной политике, которое определяло, «чтобы впредь никого из членов Православной Церкви не привлекать к общественному церковному суду и наказанию за политические действия, именно как за политические. Между тем послание митрополита Сергия и его синода от 16/29 июля 1927 г. стремится всем членам Всероссийской Православной Церкви поставить в обязанность заниматься политикой, притом политикой одного определённого направления, именно того, какого держится в этом послании митрополит Сергий и его синод» [5].

Таким образом, не само по себе требование гражданской лояльности Церкви по отношению к существующей власти осуждалось в политике митрополита Сергия, а фактическое физическое и нравственное пленение нового церковного руководства властью безбожников являлось основным мотивом антисергианских выступлений.

Вторым таким основным мотивом, характерным для документов антисергиевской полемики, является указание на каноническую неправоспособность Заместителя и его Синода принимать важнейшие решения без согласия Церкви. Вопрос о том, имел ли митрополит Сергий право браться за кардинальное изменение церковно-государственных отношений, да ещё без санкции того, кого он замещал и от кого получил свои полномочия, в «правой оппозиции» разрешался, безусловно, отрицательно.

Наиболее известны и убедительны в этом плане письма священномученика митрополита Кирилла (Смирнова). «Ваши права в Церкви, – писал он в 1929 г. Заместителю, – только отражение прав митрополита Петра и самостоятельного светолучения не имеют. Принятие же Вами своих полномочий от митрополита Петра без восприятия их Церковью в том порядке, как совершилось восприятие прав самого митрополита Петра, т. е. без утверждения епископатом, ставит Вас перед Церковью в положение только личного уполномоченного митрополита Петра, для обеспечения на время его отсутствия сохранности принятого им курса церковного управления, но не в положение заменяющего главу Церкви или «первого епископа страны» [5].

Важнейшие действия общецерковного значения (учреждение Синода, издание июльской Декларации, массовые перемещения, а затем и запрещения архиереев и др.) были осуществлены Заместителем Патриаршего Местоблюстителя без каких-либо попыток испросить у Местоблюстителя санкции на их проведение. Несогласие Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра с деятельностью его Заместителя ставило митрополита Сергия в положение похитителя власти. В начале своей самочинной деятельности митрополит Сергий ещё попытался использовать авторитет Патриаршего Местоблюстителя для прикрытия своих действий. Так осенью 1927 года появилось подложное свидетельство епископа Василия (Беляева) о  «Вполне  удовлетворительном  впечатлении»  Патриаршего  Местоблюстителя от «Июльской Декларации». Но в дальнейшем необходимость обращения к авторитету митрополита Петра была заменена формулой, утверждавшей собственный авторитет митрополита Сергия  – «Заместитель = Местоблюститель = Патриарх». Её  законченное  теоретическое  обоснование было дано митрополитом Сергием в 1931 года в статье «О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его Заместителя», опубликованной в первом номере «Журнала Московской Патриархии» [4].

Сам митрополит Петр на объём переданных митрополиту Сергию полномочий смотрел совсем иначе. Он писал своему Заместителю: «Для меня не было сомнений, что Заместитель прав установленных не заменит, а лишь заместит, явит собой, так сказать, тот центральный орган, через который Местоблюститель мог бы иметь общение с паствой. Проводимая  же  Вами  система  управления  исключает самую потребность в существовании Местоблюстителя. Таких больших шагов церковное сознание, конечно, одобрить не может» [4]. О факте несогласия Патриаршего  Местоблюстителя с курсом митрополита Сергия говорит продолжение того же письма: «Мне тяжело перечислять все подробности отрицательного отношения к Вашему управлению: о чем раздаются протесты и вопли со стороны верующих, от иерархов и мирян. Картина церковных разделений изображается потрясающей. Долг и совесть не позволяют мне оставаться  безучастным к такому прискорбному явлению, побуждая обратиться к Вашему Высокопреосвященству с убедительнейшей просьбой, исправить допущенную ошибку, поставившую Церковь в унизительное положение, вызвавшее в ней раздоры и разделения и омрачившее репутацию Её предстоятелей. Равным образом прошу устранить и прочие мероприятия, превысившие Ваши полномочия. Очень скорблю, что Вы не писали мне и не посвятили в свои намерения. Раз поступают письма от других, то, несомненно, дошло бы и Ваше» [4].

Склонность митрополита Сергия прикрывать каноническую дефективность своего управления синодальными постановлениями провоцировала ещё одно обвинение в его адрес, а именно готовность вообще отказаться от патриаршей формы церковного правления и заменить его синодальным. Многих сильно насторожили слова «Июльской Декларации» о том, что грядущий Поместный Собор «изберёт нам уже не временное, а постоянное центральное церковное управление» [5].

В критике Синода митрополита Сергия обоснованно указывалось на неканонический способ его учреждения. «Он не избран соборне, не уполномочен епископами и потому не может считаться представительством епископата при митрополите Сергии, – писал епископ Дамаскин (Цедрик). – Он составлен самим митрополитом Сергием и поэтому является, собственно говоря, как бы его личной канцелярией, частным совещанием при нем. Митрополит Сергий действует не только без согласия епископата, но явно вопреки его воле» [5].

Эти довольно принципиальные вопросы о полномочиях и о Синоде выдвигались на первый план в полемике, которую также вёл с митрополитом Сергием и митрополит Кирилл. Но не потому, что других недоуменных вопросов к митрополиту Сергию со стороны митрополита Кирилла не было, а потому, что это был практически единственный вопрос, вокруг которого в тех условиях можно было вести открытую полемику. В действительности же, корни разногласий между двумя митрополитами крылись в различном понимании природы Церкви и смысла архипастырского служения в Ней. Если для митрополита Кирилла важнее всего для судеб Церкви было свидетельство правды и явление миру Её божественного достоинства, верности духу Христову, то митрополит Сергий во главу угла ставил сохранение централизованной церковной власти и считал возможным ради этого идти на такие компромиссы, которые многими воспринимались как предательство [4].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подытоживая всё выше изложенное, надо сказать, что «Июльская Декларация» и весь последующий за ней курс митрополита Сергия в церковной политике, безусловно, были вызваны беспрецедентным нажимом со стороны богоборческой власти, угрожавшей полным пресечением всех легальных форм церковной жизни. Однако произошедший вследствие предпринятых митрополитом Сергием действий административный разрыв Русской Церкви с Её зарубежной эмигрантской частью, а также разобщение внутри Церкви в России, определившие для многих начало духовного и литургического разобщения, побуждает нас ставить вопрос о том, насколько выбор митрополита Сергия в той действительно сложной и трудной обстановке был оправдан? Был ли этот путь для Церкви единственным? И мы должны признать вместе с сонмом новомучеников и исповедников, которые не согласились с политикой митрополита Сергия, не считали путь компромиссов нормальным и естественным для Церкви Христовой, что был другой путь, и Церковь прошла этим путём, несмотря на измену своего высшего руководства. История показала, что легализация вовсе не спасла Церковь от гонений. Она не спасла от гонений даже саму легализованную Патриархию. Из девяти иерархов, подписавших «Июльскую декларацию», репрессий впоследствии избежали только двое – будущие Патриархи Сергий (Страгородский) и Алексий (Симанский). Из двух сотен архиереев к концу 1930-х годов на всей территории СССР осталось всего четыре православных архиерея на кафедрах: помимо митрополитов Сергия (Страгородского) и Алексия (Симанского), митрополиты Николай (Ярушевич) и Сергий (Воскресенский). Процент уцелевших священников был примерно такой же. Но Господь не попустил Русской Церкви исчезнуть в ответ на ту величайшую жертву, которую принесли в годы гонений наши новомученики и исповедники. «Декларация ставила своей целью поставить Церковь в правильное отношение к советскому правительству. Но эти отношения – а в Декларации они ясно обрисовываются как подчинение Церкви интересам государственной политики – как раз не являются правильными с точки зрения Церкви» (Святейший Патриарх Алексий II. Принимаю ответственность за все, что было // Журнал Московской Патриархии, 1991, N 10, с.5-6.).

 «При всем понимании того, что курс отношения к государству, который был избран в 1927 году, обосновывался побуждениями сохранить возможность легального существования Церкви, – этот курс Собором Русской Православной Церкви авторитетно был признан не соответствующим подлинной норме церковно-государственных отношений. Эпохе церковной несвободы пришёл конец», – отметил на Архиерейском Соборе в октябре 2004 года митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, ныне Святейший Патриарх Московский и всея Руси.

Церковь вынесла своё суждение о принципиальном несоответствии политики митрополита Сергия в церковно-государственных отношениях, выразив свой взгляд на государство и взаимоотношения с ним в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви».

Литература:

1.      Сафонов Д.В. Местоблюститель патриаршего престола митрополит Петр (Полянский) и его отношение к "Завещательному посланию" Патриарха Тихона.

2.      Сафонов Д.В. К проблеме о подлинности «Завещательного послания св. Патриарха Тихона».

3.      Сафонов Д.В. «Завещательное послание» Патриарха Тихона и «Декларация» заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия.

4.      Мазырин А., иерей. Вопрос о взаимоотношениях священномученика Петра (Полянского) с «правой» церковной оппозицией и митрополитом Сергием (Страгородским).

5.      Мазырин А., иерей. Причины неприятия политики митрополита Сергия (Страгородского) в церковных кругах.

6.      Мазырин А., иерей. Высшие иерархи о преемстве власти в Русской Православной Церкви в 1920-х-1930-х годах.

7.      Цыпин В., прот. История Русской Православной Церкви, 1917-1990.

8.      Георгий Малков, диакон. О Патриархе Сергии.

9.      Википедия (именные и терминологические статьи).

10.   Мазырин А., иерей. Алчущие правды.