Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 3

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

х х х

   В тот же знаменательный год Высочайшего визита произошло на Валааме событие, которого тогда никто не заметил. Да и кто мог придать значение прибытию на остров, во второй уже, правда, раз (первое посещение было свершено в 1817 году), прихрамывающего, невзрачного, невысокого роста молодого парня, села Старицы Тверской губернии крестьянина Домианта Кононова. Ну, богомолен, ну, странничает по монастырям русским, ну, побывал в Киевской лавре, на Соловках, в Сяндемской обители, на Коневце, в Тихвине, поклонялся Новгородским Святыням. Ну и что? Мало ли таких, сирых и убогих, печально набожных, несчастных, неприкаянных, часто калек, странничали по бескрайним русским проселкам, не имея ни кола, ни двора, искали пристанища, кровли и куска хлеба «Христа ради», под сенью православных обителей? Их и на Валааме было всегда великое множество. Зимой, в стужу, из Сердоболя с монастырскими обозами шли они по ладожскому ненадежному льду, а уж летом и подавно на парусных, гребных суденышках прибивались они к стенам монастырским. Благодарные за оказанный приют, тепло да ласку, чем могли братии в трудах ее помогали.

   Так и этот паренек. Только уж больно ревностно посещал службы монастырские, молился истово, с сердцем. И послушания нес безропотно любые. Куда б ни послали — работал, рук не покладая. Со временем невольно обратил на себя внимание братии. А два месяца спустя подошел перед службой к отцу настоятелю, направившемуся в храм, и попросил благословить на монастырское послушание: «Хочу иночество принять». Игумен Варлаам, уже наслышанный от братии об отроке, благословил. Трудно переоценить этот день, час и миг в истории Валаамского монастыря, ибо в это мгновение один из самых знаменитых в будущем валаамских настоятелей стал послушником сей обители.

   Нелегок был путь его в Валаамский монастырь. Родители его, крепостные землепашцы, были ох как небогаты, о вольной выкупности и мыслить не смели. Быть бы в крепости до седых волос и Домианту, да случилось несчастье: совсем малютку еще не досмотрела его нянька, то ли сам упал откуда, то ли она его уронила, одним словом, видимо, был поврежден позвоночник. Он стал хромым на правую ногу. Ни тебе пахарь никакой, ни рекрут. Куда его? И родителям маета, да и самому нахлебничать в крестьянской-то семье не с руки.

   Так длилось много лет. Уж как горячо молился Господу, прося исцеления. Не помогало. На двадцатом году надоумил старицкий батюшка сходить ко Святым угодникам, помолить Господа в монастырях православных: «Господь мислостив, вдруг поможет». Год собирался. Родители благословили и в 1816 году отправился в бесконечную свою дорогу. Не думаю, что он сразу решил посвятить себя иноческому служению и в странствиях своих просто выбирал монастырь для этого. Ведь в 1817-м он уже побывал на Валааме и ушел с него. И еще два года паломничал по святым местам. Нет, шла в его душе какая-то труднейшая работа, роились сомнения и надежды. Такой человек, как он, не мог свершить этого шага безоглядно. Наконец свершил.

   Но была одна загвоздка: он ведь по-прежнему оставался крепостным крестьянином. Надо было выхлопотать вольную, но сделать это было возможно, только если б крестьянская община обратилась к помещику с челобитной отпустить его в монастырь. Пришлось возвращаться на родину. Но, видно, сам Бог благословил Домианта. «Общество» дало ему «увольнение», и он к зиме того же года возвратился в обитель.

   Потянулись годы послушания монастырского: шил сапоги и рукавицы, месил квашню в хлебной, ходил за лошадьми, обливался потом на заводе, кормил нищих в странноприимном доме, да мало ли чего еще делал по хозяйству монастырскому! На Рождество 1823 года пострижен был в рясофор, а 12 декабря 1825 года принял монашеское пострижение с именем Дамаскина (Святой Иоанн Дамаскин — богослов и псалмописец из Дамаска VIII века н. э.). А уже в марте следующего, 1826, года благословлен был на жительство в скит Всех Святых, дабы постичь жизнь более уединенно-скитскую.

   Надо заметить, что в те времена в Валаамском монастыре существовало три формы монашеского бытия: общежительная — в самом монастыре, скитская — по скитам и анахоретская, то есть отшельническая — по островам в лесах Валаама. И вот 1 мая 1827 года по благословлению настоятеля он уходит в анахореты. Избирает место для отшельничества на берегу озерца в юго-западной части острова, рубит небольшую избу и зачинает «наедине работать единому Богу». Три года пустынничества оставили неизгладимый след в душе и облике ревностного инока. Вероятно, он готовил себя к принятию схимы: по обету носил тяжелые железные вериги, спал в своими руками сделанном гробу. Бесконечно, истово молился. «Во время отдыха от молитвы занимался рукоделием, писал по уставу книги и делал деревянные ложки». Обихаживал маленький огородик.

   Одиночество, бесконечное одиночество, отчуждение от всего мирского, от мира людей поселилось в душе этого человека. В будущем, когда он стал настоятелем, ни один инок не выдерживал его тяжкого, как свинец, взгляда, горевшего непостижимым огнем, словно он уже видел яростный огонь преисподней и неизъяснимый свет райских куш. Иноки падали ниц. Некоторые даже падали в обморок. «Тайные его подвиги известны только Богу». Действительно, только Господу Богу ведомо, какие видения посещали его во время истовых его молитв.

   В 1830 году указом настоятеля его переводят в скит Всех Святых, но уже начальствующим монахом — настоятелем скита. В этой должности он проявил незаурядную хозяйственность, способность жесткого организатора. Но мир людей, хотя и иноков, уже тяжко гнетет его, и через полгода он вновь просит удаления в пустыню. Через год его вновь возвращают во Всехсвятский скит в той же должности. Он наводит в скиту образцовейший по всем статьям порядок и вновь просится в пустынь. Видимо, только анахоретство считает он единственным путем к спасению. И так продолжается до 1838 года: скит — пустынь, пустынь — скит. Согласитесь — пытка.

   

   Предтеченский скит на Валааме

   Но в один из периодов его начальствования в скиту там побывал благочинный монастырей Санкт-Петербургской епархии епископ Игнатий (Брянчанинов). Беседуя с Дамаскиным, наблюдая, он не мог не обратить внимания на этого ревностного молитвенника и деятельного, рачительного хозяина. А в те годы (с 1833 по 1838) настоятелем монастыря пребывал некто игумен Вениамин, человек, по меньшей мере, легкомысленный. Строгие устои монастыря пошатнулись. Это вызвало беспокойство верховных церковных властей. Даже Николай I вмешался в это дело (он вообще вмешивался во все, что угодно). Авторитет епископа Игнатия был непререкаем, и выбор Святого Синода падает на его протеже — Дамаскина. Того срочно вызывают в Петербург, 4 декабря 1838 года посвящают в иеродьяконы, 7 декабря в Казанском соборе — в иеромонахи, а 30 января 1839 года — во игумены Валаамского монастыря.

   5 марта Дамаскин возвращается на остров и правит обителью долгих 42 года, до самого дня своей кончины 23 января 1881 года. Оказавшись так стремительно на самой вершине монастырской власти, Дамаскин претерпел немало интриг и неприятностей от старшей братии. Зависть к стремительной его карьере глодала их сердца. Но он-таки преодолел все это, навел в монастыре беспрекословнейший порядок, а обладая от природы действительно незаурядными организаторскими и хозяйственными способностями, начал преобразовывать обитель.

   

   Зимняя гостиница на Валааме

   Перво-наперво в 1840 году стал перестраивать скит Всех Святых. Вместо келий из дикого камня возведены были здания из обожженного кирпича. Скит был обнесен кирпичного стеною. укреплен коваными ажурными воротами, по углам восьмигранными декоративными башнями. Скит перестраивал архитектор Брандт, а впоследствии он был перестроен еще раз по проекту Алексея Максимовича Горностаева. В этом облике можно и сейчас видеть сие белокаменное чудо.

   

   П. И. Балашов. Вид Большого скита и части монастыря с колокольни монастырской

   В 1852 году была выстроена обширная зимняя гостиница монастыря.

   В 1853 году — Храм Святителя Николая сотворил так же, как и гостиницу, Алексей Горностаев, а в 1858 году — келейный корпус.

   В 1855 году возвели скит святого Александра Свирского (тоже по проекту Горностаева).

   В 1856 году строится большой деревянный странноприимный дом для богомольцев-бедняков.

   В 1858 году из Старой Ладоги, из монастыря Василия Кесарийского, по благословению Святого Синода разбирают и перевозят возведенный валаамскими иноками в 1618 году деревянный храм. Ставят на острове Серничан. Основывается новый скит во имя Иоанна Крестителя. Возводя храм заново, A.M. Горностаев ставит его на каменную подклеть, в которой обустраивает церковь зимнюю во имя Трех Святителей, и рядом строится восемь домиков-келий для одиночного проживания. Этот скит Иоанна Предтечи становится скитом с самым строгим уставом. Не только богомольцам, но и монахам монастыря на этот остров, получивший новое название — Предтеченского, не дозволяется ступать без особого благословения отца настоятеля.

   В 1863 году строится водопроводный дом. Покупаются две паровые машины. Впервые строится водопровод. Одна из машин приводит в движение насосы водопровода, другая — станки механических мастерских и лесопилку.

   В 1865 году в келейном корпусе Никольского скита устраивается домовая церковь во имя преподобного Иоанна Дамаскина.

   1868 год. На острове Лембос строится скит во имя Ильи Пророка (с тех пор — остров Ильинский).

   

   П. И. Балашов. Большой скит с южной стороны

   

   П. И. Балашов. Скит Святителя Николая Чудотворца в одной версте от монастыря

   1870 год. На противоположном берегу озера, где сохранялась пустынька Дамаскина, обустраивается скит во имя иконы Коневской Богоматери.

   1871 год. Строится в восточной стороне от монастыря даже не дом, а целое каре зданий для наемных рабочих — «работный дом». В нем же конюшни, каретные сараи, кузница, огромный амбар — хранилище овса для конного завода, и в том же году закладывается большой коровник, завершенный в 1881 году. В нем и сейчас размещается монастырская молочная ферма.

   В 1873 году создается скит Аврамия Ростовского. Выстроен был целый комплекс: большой деревянный храм, келейные корпуса, хозяйственные постройки. В этот же год на Путиловском заводе в Петербурге отливается 1000-пудовый Андреевский колокол для новой, уже выстроенной колокольни. (Колокол, увы, не сохранился: в советское время был разбит, разрезан автогеном и сдан в утиль!)

   И наконец, в 1876 году в версте от монастыря (на восток) строится церковь «Во имя всех отец, в посте и молитве просиявших». Рядом ставится великолепная колокольня. Церковь и колокольня в стиле модерн были созданы архитектором Карповым. Увы, Алексея Максимовича Горностаева (светлая память этому талантливому, удивительному человеку) уже не было в живых. Могила его находится в Сергиевой Пустыни, что по Старопетергофской дороге, невдалеке от Стрельны под Петербургом. Настоятелем Сергиевой Пустыни был в свое время епископ Игнатий Брянчанинов.

   Вблизи этой церкви Дамаскин велел вырыть себе могилу. Она простояла отверстой более пяти лет, ожидая навеки принять в себя необыкновеннейшего валаамского настоятеля. Около этого храма и возникло со временем верхнее, так называемое игуменское, кладбище. Нижнее кладбище подле него стало местом Упокоения монастырской братии. Кстати, и место это под кладбище было отыскано и определено как таковое самим Дамаскиным.

   

   П. И. Балашов. Их императорские величества император Александр Николаевич и государыня императрица Мария Александровна с их августейшим семейством отправляются из обители по монастырскому заливу на Никольский остров

   В эти же годы было поставлено на островах 18 часовен и 10 каменных и деревянных поклонных крестов. Воистину: «Здесь каждый шаг свой застолбил крестом Игумен Дамаскин — суровый житель…».

   Но не только все вышеперечисленное сотворено на Валааме и островах вокруг него в годы правления этого настоятеля. Основали рыборазводный завод, конный завод, выстроено 126 километров дорог под конную тягу, несколько пристаней, приобретены 3 колесных парохода и налажено постоянное пароходное сообщение с Петербургом. Тягчайшим трудом созданы искусственные почвы под яблоневые, сливовые, вишневые сады, под плодовоягодные питомники, под оранжереи, где выращивали арбузы, дыни весом до 20 фунтов. По целому ряду городов российских основаны подворья Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. Таков итог 42-летнего правления монастырем крепостного парня из села Старицы Тверской губернии Дамианта Кононова, сурового настоятеля отца Дамаскина.

   

   П. И. Балашов. Пустыня отца Игумена Дамаскина

   Почил он 23 января 1881 года в 9 часов утра. Через 5 дней тело покойного было предано земле в той самой, ожидавшей его могиле. Над ней и по сей день возвышается черного гранита памятник с огромным полированным крестом. Надпись на пьедестале гласит: «Раб божий игумен Дамаскин, Валаамского монастыря настоятель, скончался 23 января 1881 года, 86-ти лет от рождения, управлял обителью в сане игумена 42 года, а всего жития его на Валааме 62 года».

   42 года — много или мало? В многовековой истории монастыря — почти миг. Но эти 42 года — поистине эпоха. Эпоха отца Дамаскина, им, его трудами, волей и решением созданная.

   

   П. И. Балашов. Скала Дивного острова с южной стороны

х х х

   В годы правления отца Дамаскина Валаам практически на долгие годы становится еще и натурным классом петербургской Академии Художеств. К великому моему сожалению, тема эта почти не отражается в монастырских монографиях о Валааме А ведь это значительное явление в истории русской культуры.

   Как и все замечательное в истории культуры и науки начинается поначалу совершенно незаметно для современников, так и это явление начиналось на Валааме незаметно и как бы даже случайно.

   В конце июня 1856 года прибыл на остров петербургский художник-график Петр Иванович Балашов. Появился он в монастыре без чьего-либо приглашения, по собственному желанию. Даже в книге регистрации монастырской гостиницы запись сделана была: «Александр Балашов, петербургский мещанин, художник». Подпись. И все.

   

   П. И. Балашов. Никоновский залив

   Искусствоведам на эту запись молиться надо! Балашов прожил на Валааме два месяца. Ежедневные прогулки по Валааму, по островам, благо с лодкой проблем никогда не было. Много ли аксессуаров у графика: альбом под мышкой, карандаши в кармане. Ежедневно, даже в дни ненастные, усердно работал на натуре. Ведь какова натура! Никто особого внимания на чудака-художника не обращал. Ну, рисует и рисует, и Бог с ним. Купеческие отпрыски, вон, водку пьют в кустах да курят. Вот забота-то. А этот тих, незаметен, ведет себя праведно: ну, и пусть.

   

   П. И. Балашов. Монастырь с южной стороны

   Так бы, может быть, и остался незамеченным визит молодого графика и в монастыре, и в истории культуры русской. Но в день отъезда Балашов забежал к Дамаскину попрощаться и персонально поблагодарить за гостеприимство, ему оказанное. Благодарность художника Дамаскин принял сдержанно, благословил на счастливую дорогу и, уже прощаясь, обронил: что же, мол, рисунки-то что же не показал? Балашов поспешил в гостиницу, и через полчаса на стол настоятелю легла объемистая папка в 214 листов. Дамаскин подивился плодовитости молодого рисовальщика, открыл папку и углубился в содержание. Он не спешил, внимательно разглядывал лист, брал другой, возвращался к предыдущему, углубленно молчал. Петр начал беспокоиться, до отхода парохода оставалось совсем мало времен», но торопить настоятеля не смел. Вдруг Дамаскин захлопнул папку, поднял на художника глаза, внимательно и как бы недоуменно посмотрел на него, словно только что увидел, и непререкаемо изрек: «Поедешь следующим пароходом, а папку оставь у меня, зайдешь ко мне завтра после обедни». Спорить было бесполезно. Балашов остался.

   

   П. И. Балашов. Скала близ Никонова залива с западной стороны

   На следующий день в назначенное время он появился перед игуменом. Папка его лежала на столе закрытой, а слева от нее небольшая стопочка рисунков, как оказалось впоследствии. 29 листов. «Это, — Дамаскин положил руку с четками на папку, — возьми, а то, — он постучал перстом по стопке рисунков, — давай, чадо, издадим в Петербурге отдельным альбомом». Он помолчал, долгим взглядом еще раз окинул Балашова: «На кошт монастыря». Балашов согласился. Правда, альбом его гравюр был издан только в 1863 году.

   Интерес к Валааму пробужден был первыми же пилигримами из братии художнической. И был он настолько велик, что весной 1858 года в Академии Художеств началась буча.

   В конце июня 1857 года еще один студент Академии Художеств, Михаил Клодт, отправился на Валаам. Два месяца упорной работы на этюдах. Дамаскин, со своей стороны, создал для юного художника условия просто комфортные, если, конечно, можно употребить это понятие к монастырю. Тем не менее: лучший номер в гостинице, к его услугам всегда лодка (с гребцами!), лошадь под седлом и никаких запретов. Посещай все, что тебе угодно. Этому дивились даже в монастыре. Братии невдомек был далеко идущий замысел настоятеля. А Дамаскин знал, то делал. Художники, буде их ласково примут на Валааме, преумножат славу монастыря и красоты острова в своих творениях.

   Под осень Михаил вернулся в Петербург и в мастерской приступил к экзаменационной работе. Сдать ее нужно было профессорам к концу сентября. Непосвященным замечу: картина эта должна была стать отчетом о летней практике, экзаменом по ее результатам. Через месяц работа была завершена. Назвал Клодт ее скромно, безо всяких затей: «Вид на острове Валааме» — и 2 октября она была предъявлена членам высокой комиссии. Сокурсники, да и сам автор с волнением ожидали: чем же все закончится? Изумлению молодых живописцев не было предела, когда совет объявил: «"Вид на острове Валааме" Михаила Клодта — золотая медаль!» Вот это был успех.

   Но академики и не знали, что подпиливают сук, на котором воссели. Зимой в академии началось движение: «Студентам пейзажного класса — Валаам!» К весне педагоги смирились, и 28 июня 1858 года на палубу парохода «Св. Сергий» взошла шумливая компания молодых бородачей, с баулами и этюдниками наперевес. Богомольное сообщество на палубе с неприязнью поглядывало на эту, несколько эпатирующую публику, компанию. Ах, знали бы вы тогда, уважаемые пассажиры, что рядом с вами — будущая гордость и слава русской пейзажной живописи! Через 20 лет — столпы, через полвека окажется, что основоположники!

   А тогда студенты-третьекурсники во все глаза глядели на невские берега, настороженно всматривались в суровую грандиозность стен и башен неприступной государевой тюрьмы Орешка — Шлиссельбурга, восхищались просторами Ладоги. Плоское однообразие Коневца, где остановились на ночевку (а тогда пароходы ходили только в светлое время суток), не привлекло внимания юных живописцев. Но зато Валаам!

   Валаам восхитил еще на подходе. Издали увидев сияющий, как серебро, шатер Никольской церкви, замерли в радостном ожидании чудес, что преподнесет им остров. Спустя неделю юный Шишкин (он, кстати, являлся тогда, как сейчас принято говорить, неформальным лидером молодой когорты) напишет отцу в Елабугу: «Живописен Валаам в высшей степени!!!» (Это он поставил тогда три восклицательных знака.) Началась упорная работа. На этюдах каждый божий день. Никаких «отгулов» и отлыниваний.

   Павла Джогина влекли к себе более ансамбли архитектурные, отраженные природными ландшафтами. Александр Гине исхаживал километры побережья, его привлекали пейзажи с видами на просторы озера. Ваня Шишкин ходил по дебрям. Его уже и тогда манила к себе дремучесть лесов, неприступность скал, романтика глухоманей.

   По осени, уже в Академии, случилось непоправимое. Живописные работы Ивана Шишкина совет Академии «не заметил», но, к всеобщему изумлению всей академии, три рисунка (пером черной тушью на белой бумаге) наградил большой серебряной медалью. Они и сделаны-то были для себя, для души. Крамской, что б ему, надоумил их выставить. Огорчению Шишкина не было предела: в нем не признавали живописца! «Записали» в графики! Что же теперь — в граверный класс? А там всю жизнь «париться» на Монетном дворе? И то хорошо, ежели возьмут туда. Было от чего расстраиваться. Но тогда никто еще не ведал той степени упорства, что заключена в этом юноше, елабужском мещанине купеческого звания. Знали бы все они, чего ему стоило получить благословение отца на поездку в Петербург, в Академию! Присмотрелись бы повнимательней. Но ничего, он еще им докажет!

   Лето 1859 года проведя вновь на Валааме, осенью Иван привез в академию работу, в достоинствах которой уже никому не пришлось сомневаться. — «Сосна на острове Валааме». Золотая медаль. Знай наших, елабужских! На следующий год Шишкин, уже дипломант, вновь на острове. Хотя и нашлись советчики: «Ваня, для диплома Валаама может быть недостаточно. Смотри, не промахнись. Смени тематику». Не на того напали.

   Он упорно работает два месяца, благо, натура была найдена еще в прошлые годы. Но на сей раз работает не каждый день, только в дни солнечные и с утра. То место, которое запечатлится навечно на его холсте, должно было, по его мнению, изобиловать игрой света и тени. Он своего добился. «Местность Кукко на Валааме» — дипломная его картина — получила безоговорочную высшую награду — большую золотую медаль. И, как следствие, высокое звание «классного художника». Он получал право исполнять, если они будут, заказы императорского двора! А попутно совет решил-таки отправить уже Ивана Ивановича (заметьте, а не Ваню) за границу. Три года в южной Германии не прошли бесследно. Через семь лет после окончания Академии, в начале августа 1867 года, на землю Валаама ступает уже не Ваня, и даже не Иван Иванович — профессор Шишкин! Между прочим, весьма забавно и примечательно! В книгах регистрации монастырской гостиницы (хранятся они в архиве Нововалаамского монастыря в Финляндии) мне удалось найти шишкинские автографы и записи о его пребывании. Первая запись гласила: «Иван Шишкин, елабужский мещанин, студент». Подпись. Запись 1859 года (это после «серебра» за рисунки): «Иван Шишкин, не классный художник». В слове «не классный» я усмотрел не официальное звание, а некую жалобу, огорчение молодого художника, состояние его души. Запись 1860 года (это после первого «золота»): «Иван Шишкин, классный художник». Звание классного официально он получит только в октябре, после диплома, здесь торжество самоутверждения! А вот запись 1867 года была уж лаконичней некуда: «Профессор Шишкин». Подпись. И все. Что тут рассусоливать, если я уже профессор!

   

   И. Крамской. Портрет И. И. Шишкина (1880)

   Лаконичны эти записи. Так же кратки были и Архип Куинджи, и Петр Чайковский, и Рерихи, и многие другие. Но сколь много раскрывается в этих записях мыслей, душевного настроя. В этих же книгах есть записи, которые иначе как шедеврами откровения не назовешь. Приведу хотя бы две. Первая: «Их Императорского Величества Лейб-Гвардии гренадерского полка отставной сержант Ермил Тихонов прибыл на Валаам замаливать грехи тяжелого запоя». И подпись. Каково? И ведь регистратор слово в слово записал, не сумляшась. Или вот такое: «Петербургский мещанин Авим Петров прибыл на Валаам дать обет не бить жены даже по праздникам». Подпись.

   Господа хорошие, да где же вы, кроме России, найдете такие откровения? На третьем ярусе колокольни, когда были поставлены леса для реставрации, на наружной стене (как уж туда попал автор — не ведомо) найдена была гвоздем, видимо, вырезанная в штукатурке надпись: «Купец третьей гильдии Макар Ворошилов дал обет вина не пить один год!» Да Макара Ворошилова не за обет, а за одну только эту надпись медалью наградить надо было.

   Ладно, шутки в сторону. Летом 1867 года Шишкин, как всегда, приехал не один. Но приехал не только для того, чтобы вспомнить свои студенческие тропы и поработать. Он привез с собой юного, семнадцатилетнего тогда, брата своей жены Федю Васильева. Привез для того, чтоб и для Феди Валаам стал кладезем натуры.

   

   И. Крамской. Портрет Ф. А. Васильева (1881)

   О Федоре Александровиче Васильеве написано много трудов, поэтому я не буду тут растекаться мыслью по древу, скажу только, что талантлив был он необыкновенно. Не случайно Крамской высказался о нем: «Гениальный мальчик». Трагедия только в том, что гениальному этому мальчику судьба отпустила всего только 23 года. И даже краткое мгновение на земле было так прожито этим человеком, что оставило неизгладимый след в истории не только русского, но и мирового искусства. Он умер от чахотки в Крыму и пока мог держать кисть в руках, не отходил от мольберта. И оставил после себя хоть незначительное по количеству, но зато ярчайшее по содержанию художественное наследие. Лучшие музеи мира счастливы иметь его работы в коллекциях. Влияние его творчества на дальнейшие пути русской пейзажной школы, на ее развитие поистине неоценимы. «Лирический пейзаж» — вот, наверно, как можно сформулировать то, что талант его подарил миру. Это потом придут Архип Куинджи, Исаак Левитан и другие. У истоков этого явления навсегда останется юный Федя Васильев.

   В тот год на Валааме им были созданы всего две работы: «Этюд с охотником» и «В церковной ограде». Обе работы эти принадлежат нынче Русскому музею. А тогда Федю даже не приняли в Академию Художеств. Ах, Россия-матушка, что же ты делаешь с гениальными сыновьями своими!

   30 июня 1871 года ступил на землю Валаама Архип Иванович Куинджи. Проработал он на острове два месяца. Результатом этой поездки явились две законченных работы: «Вид на острове Валааме» и «Ладожское озеро». По поводу первой работы Стасов в свое время скажет: «Я у этого Куинджи понимаю все, кроме одного: как это делается». Полагаю, что и сейчас художники стоят перед работами Архипа Куинджи с этой мыслью: «Как же это сделано?». Думаю, что об Архипе Ивановиче особо распространяться не надо. Он человек-легенда, и сказано о нем немало.

   

   Б. Кустодиев. Портрет Н. К. Рериха (1913)

   Перечислить имена всех, кто в те годы живописал на Валааме, просто не представляется возможным. Это десятки имен. Из тех, кто сегодня известен всему миру, нельзя не упомянуть Николая Константиновича Рериха. Три года подряд, летом 1916–1918 годов, наезжал он на Валаам. Рерихи жили тогда на ближайшем к острову побережье Ладоги в городе Сердоболь (ныне Сортавала). В Русском музее хранятся его работы тех лет: «Святой остров», «Карелия, вечное ожидание», «Ждущая» и другие.

   

   И. Шишкин. Художники Шишкин и Гине в мастерской на Валааме (без даты)

   После восемнадцатого года русских художников на Валааме появляться не стало. Эмигрантам было не до этого. Для живших в «Союзе» он был за семью печатями. Наезжали, правда, художники финские.

   Но Валаам оставил след не только в пейзажной живописи. В русской классической литературе нет-нет и мелькнет это название. Возьмите на досуге, мой друг читатель, томик Лескова, его замечательную повесть «Очарованный странник», откройте ее — и с первых строк вы начнете воображаемое путешествие с ее героями на Валаам. Алексей Николаевич Апухтин был столь впечатлен поездкой в Валаамский монастырь, что создал прекрасную поэму «Год в монастыре». Василий Иванович Немирович-Данченко (брат известного режиссера, одного из создателей МХАТА Владимира Немировича-Данченко) после поездки на остров написал дивную повесть «Крестьянское царство». Иван Шмелев создал два восторженных романа: «На скалах Валаама» и «Старый Валаам». В начале 50-х годов Мариетта Шагинян написала серию восторженных очерков об этом крае. В одном из них есть восклицание: «Валаам, жемчужина Ладоги!»

   Долгие годы обзорная экскурсия по острову носила это название. Наше время оставило свой след: печальный рассказ Юрия Нагибина «Терпение» и фильм «Время отдыха с субботы до понедельника» с Баталовым в заглавной роли. Я уж не беру в счет всевозможных статей, очерков, туристических проспектов, работ научных. Они составят довольно обширную библиографию.

   Нашел себе Валаам место и в русской классической музыке. В конце августа 1866 года в книге регистрации зимней монастырской гостиницы появилась запись: «Петр Чайковский». А попал Петр Ильич на Валаам, если так можно выразиться, по несчастному случаю. Блестяще окончив в 1865 году консерваторию, молодой композитор приступает к созданию Первой своей симфонии. Клавир 1-й части был готов уже к Рождеству 1866 года, тогда же рождается и название симфонии: «Зимние грезы». Первую часть Чайковский называет «Зимняя дорога». После небольшой передышки приступает к работе над второй частью. Но работа остановилась. Шли дни, недели, месяцы — не возникала генеральная тема. Все наброски клавира уничтожались, мучительный поиск темы зашел в тупик. Композитор был в отчаянии.

   И тут друг Петра Ильича, поэт, добрая душа Алексей Николаевич Апухтин, два года подряд все собиравшийся на Валаам, решился: «Едем, Петруша. На Валааме обязательно надо побывать». Чайковский категорически запротестовал: какие поездки, ежели не идет работа. Тогда Апухтин пошел на хитрость. Он предложил другу проводить его до парохода. Приехали на Калашниковскую набережную. Чайковский не обратил внимания, что Алексей пролетку отпустил, попрохаживались по набережной, а потом Апухтин предложил зайти в буфет на монастырском пароходе, где «такой чай подают, такое варенье, ты не пробовал, а время еще есть». Петр Ильич согласился. А времени уже не было! Пока пили чай, пароход пошел. Билеты хитрец Алеша купил заранее. Петр Ильич смирился, хотя и пожурил друга за «интригу». Потом он всю жизнь будет благодарен Апухтину за это путешествие.

   На Валааме они попали в объятия начала золотой осени. Чайковский в восторге!

   Через две недели, по возвращении в Петербург, клавир второй части симфонии под названием «Угрюмый край, туманный край» был завершен! Эта музыка посвящена Валааму. Но она Валаамом и рождена, и, кстати, именно поэтому все питерские теплоходы вот уже почти сорок лет уходят с острова под звуки второй части Первой симфонии Петра Ильича Чайковского. И, хотя есть прекрасный церковный гимн Валаама, печальный гобой, звучащий над ладожскими водами, тоже с полным правом можно считать гимном дивному острову.

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 2

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

   Глава 2

   Смутное время. Иссякла династия Рюриковичей. Необъятная смута охватила Московскую Русь. Предательство и распри боярской олигархии, правление царей-временщиков Бориса Годунова и Василия Шуйского. Польская интервенция: вселенский разбой и абсолютное крушение всяческой морали. Боярские кланы, а с ними авантюристы всех мастей то отшатываются к одному самозванцу, то к другому, то перекидываются на сторону государственную. И все делят, кромсают, рвут на части истерзанную, залитую кровью и заволакивающуюся дымом пожарищ Русь.

   И вот в этом необъятном хаосе дошло до того, что обратились за военной помощью к заклятым врагам своим — шведам. Надо же было додуматься! В чьей безумной голове родилась эта идея? Мол, хорошие вояки, они и помогут. Они и помогли, но не избавиться от польского нашествия, а освободиться Московской Руси от своих северо-западных пределов, от выхода в Балтику. Поначалу даже и помогали всерьез. Отменный воевода, человек чести и доблести — Василий Скопин-Шуйский, племянник бездумного царя Василия Шуйского, поначалу совместно со шведами повел успешные действия против поляков. Польские военачальники почувствовали силу воинского таланта молодого русского воеводы. А было ему всего 23 года. (Кстати, достойный пример того, что не всегда молодо — зелено, добавлю — если талантливо. Александру Невскому 15 июля 1240 года тоже едва исполнилось 20 лет.)

   Но нашлись мерзкие уста, нашептавшие в разверзтые для сплетен уши бездарного дяди: «Племянничек-то на трон метит, смотри, не прозевай». В 1610 году на дядином щедром пиру племянник был отравлен. Дядя с трона вскорости слетел тоже, и началась тогда вовсе беспредельщина. Тушинский вор обложил Москву. Русь агонизировала.

   А в это время в горделивом Стокгольме на трон взошел новый король Густав Адольф. Правитель дальновидный, претенциозный и коварный. И вот тогда по недолгом размышлении у него рождается решение: прекратить оказывать русским помощь своими войсками, пришла пора использовать беспросветную ситуацию на Руси в свою пользу, пора наносить удар в спину. И удар был нанесен. Сокрушительный.

   Командующему в Московии шведскими наемниками маршалу Якобу Делягарди отправляется секретный королевский указ. И оружие свое шведы оборачивают вспять. Осаждаются Изборск, Псков, Орешек, Корела. Псков, правда, устоял. А Новгород взяли предательством: вошли обманом, как союзники. Ворота города были настежь. Ночью обнажили мечи. К утру город пал. Девять месяцев стоял в осаде беспримерный крохотный Орешек. Взяли, когда в крепости не осталось никого в живых.

   Кусок такой отхватили у московитян, что, казалось, можно подавиться, но ничего, справились, переварили. Переукрепили Орешек, переименовав в Нотебург, заложили на Неве в устье Охты Ниеншанц и в 1617 году вынудили молодого Михаила Романова и недальновидных его советников подписать унизительный Столбовский мирный договор. Берега Финского залива, Невы, северной Ладоги становятся землями шведского королевства. «Выдавливается» из этих земель не просто русское население — попирается православие. Не только русские, десятки тысяч корел уходят за ними вослед в тверские пределы. И по сей день в северных районах Тверской области существуют целые корельские деревни. Уходили не столь от шведа, сколь от лютеровой ереси, уверенные, что наиглавнейшее дело — сохранить веру отцов своих.

   Официально считается, что Корела крещена была в 1225 году. Это официально. На деле же вразумляли корел долго. Валаамская братия в XVIII веке сетовала, что каждое новое поколение приходится крестить сызнова. А то окрестятся, но потом опять скатываются в язычество и в священные рощи ходят втихомолку, и даже капища кое-где сооружают. Но к XVII веку основная масса народа корельского стояла прочно на православии.

   Валаамская обитель в 1611 году была разорена до основания. Не пощадили делягардовы молодцы и братию. Очень немногим удалось спастись. Пал от рук шведов и сам отец игумен Макарий. Впрочем, участь живых была мало завидней участи павших.

   С трудом великим, осенней Ладогой, подолгу пережидая на западных островах лихое штормовое ненастье, добрались до берегов южных. Долгих шесть лет! Шесть лет скитались по разоренному приладожскому краю, Бог весть как добывая пропитание и всегда временное и ненадежное пристанище. Пока, наконец, не нашли себе приюта в заштатном монастырьке Святого Василия Кесарийского, вблизи Старой Ладоги. Смиренно приняли свою участь изгоев, печалясь и поминая в молитвах павшую братию и любезную их измученным сердцам разоренную обитель. Терпеливо ждали, невесть на что надеясь. В 1618 году срубили сами для себя церковь, освятили в честь Преображения Господня, стали в ней служить. Только наименование храма, Спасо-Преображенский, да воспоминания связывали с недавним прошлым. Немногочисленная валаамская братия со временем иссякла, как иссякает источник, когда уходит от него водоносный слой. Один за другим постепенно предстали иноки пред Господом. Сведения о славной валаамской обители стали изглаживаться из памяти людской. Казалось, монастырь и даже память о нем канули в Лету.

   Взвивались над Русью смуты, гремели войны, сменяли один другого государи новой династии Романовых. Над обезлюдевшими островами валаамского архипелага текло время. Зимы сменяли весны, за летами следовали осени — человеческая нога не ступала на эту многострадальную землю.

   Прошел век. В январе 1705 года отряд рейтар под командой генерала Апухтина дерзновенным рейдом по льдам Ладоги, по непроходимым снегам Карельского перешейка, сообразуясь с приказом государя Петра, очищает Северное Приладожье от остатков шведских гарнизонов. Проходит еще 10 лет…

   И свершается чудо. Возрождается Валаамская обитель!

   Глава 3

   Документов опять не сохранилось, лишь изустное предание донесло, что архимандрит Кирилло-Белозерского монастыря отец Иринарх направил Петру прошение, в котором, известив государя о былом значении Валаамского Спасо-Преображенского монастыря, просил вспомоществования в возрождении его. Указ последовал, и в 1715 году монастырь был возобновлен. Поначалу, правда, не как самостоятельная обитель, а под управлением Кирилло-Белозерских настоятелей. Но уже с 1720 года указом Святейшего Синода он получает статут самостоятельного монастыря, и первые в нем настоятели именовались не иначе, как строители. Только в 1757 году строитель Ефрем был произведен в звание игумена. Восстает из праха и небытия Валаамская обитель. Начинается период ее возрождения, возрождения трудного, если так можно выразиться, с отдышкой, как у тяжело больного человека, впервые за многие месяцы поднявшегося с постели. Медленно и тяжело все давалось. Строились и украшались на пожертвованные медяки.

   Блестящий петербургский двор в сфере своего внимания держал и иные объекты. Было не до монастырей. При Петре велась огромная война, строился флот, переформировывалась армия, да что там армия! — перекраивалась вся российская жизнь, воздвигался Петербург. Уж до монастырей ли тут заброшенных?! По поводу указа царя о восстановлении Валаамской обители по сю пору идут споры: был, не был. Может быть, и был, да устный. По получении прошения отца Иринарха (а оно-то точно было), быть может, его величество бросил: «Алексашка, разберись». Этого было и достаточно для того, чтоб взяться за дело.

   Кстати, по тому же преданию именно Александр Данилович Меншиков досматривал (пока мог) за становлением обители, и даже его рейтары стучали здесь топорами, возводя первый после запустения деревянный собор.

   Еще о Петре. Существует предание и о том, что царь в те годы побывал на острове. В центральной усадьбе монастырской стоит гранитная стелла, на которой начертано: «Высочайшие особы, соизволившие посетить Валаамский монастырь». В ряду имен, там названных, первым стоит имя Великого Петра, правда, с оговоркой: «по преданию». В связи со всеми этими спорами я выдвигаю свою версию (на научность которой не претендую). В конце мая 1703 года, сразу после взятия Ниеншанца, Петр отправился на Ладогу, где проходили при его участии ходовые испытания одного из первенцев русского флота. Длились они дней 10. Это — факт исторический и абсолютно точный. Петр вполне мог распорядиться вывести корабль из южноладожского мелководья дальше к северу — на глубины, чтоб посмотреть, как ведет себя судно на более крутой волне, да и походить более длинными галсами по озерному простору. Все-таки при протяженности озера с юга на север в 230 верст и с запада на восток 130 есть где полавировать. В этом случае, почему они не могли оказаться в зримой близости от Валаамских островов? Незнакомая земля, да еще овеянная туманом легенд и преданий, ах, как привлекательна для посещения. Подошли ближе, на якорь встали, спустили шлюпки — и вот она, Валаамская твердь, под ногами. Могло быть так? Могло. Не отвергайте монастырских легенд, относитесь к ним бережно и внимательно, и они, быть может, откроют для вас много интересного и неожиданного в российской истории.

   С 1715 года только усердие и терпение требовались для восстановления порушенного монастыря. На Руси этого товара не занимать, именно усердием и терпением собиралась и созидалась Русская земля. Возводились храмы и палаты, обустраивались города. Не иное, над чем подчас мы сегодня ёрничаем, а именно усердие и терпение есть наиглавнейшие русские качества.

   С 1717 года начинается восхождение обители Валаамской по лестнице духовной славы и экономического преуспеяния. Два столетия этого неудержимого движения оставили неизгладимые, благодатнейшие следы на монашеских островах, но не всегда и не все шло безоблачно-гладко.

   Братия Кирилло-Белозерского монастыря, имевшая доходы почти с двух тысяч дворов крепостных крестьян (закрепленных за ним царским указом), крепко помогла Валаамской обители и средствами, и рабочими крестьянскими руками. Через три года деревянный ансамбль, состоявший из Спасо-Преображенской церкви с приделами Иоанна Богослова и Андрея Первозванного, с отдельной колокольней, келейными корпусами, трапезной, хозяйственными постройками, был завершен. К 1752 году обнесли все это надежной деревянной оградой. Но вновь стали накатываться несчастья — пожары. Строжайший запрет на разведение костров в лесу и курение действовал непреложно. Иные причины стали началом частых пожаров. Попадет молния в колокольню. «Ахти, братие!» Горит так, что к утру на месте монастырского ансамбля одни дымящиеся головешки. Пруда никакого вблизи построек нет, а по «тропе водоносов», через Монетные ворота, в бадьях на коромыслах 30 метров вниз, до 40 вверх (а именно на такой высоте над бухтой и по сей день стоят монастырские постройки) — куда там, когда полыхает, как из жерла вулкана! Только вновь отстроятся — зимой, во время топки печей, раззява какой-нибудь не прикроет плотно дверцу, уголек выпал — и пошло. «Ахти, братие!» В 1751 году пожар летом, в 1754 — зимой. Никаких средств не хватит на такую окаянность.

   А тут еще только что взошедшая на престол государыня Екатерина Алексеевна, намереваясь начать войну с турецкой Портой, издает Указ о секуляризации (отъятии) монастырских земель и учреждении монастырских штатов. Субсидии от государства стали полагаться монастырям только штатным, размеры их зависеть стали от ранга монастыря. (Поделены монастыри русские были на ранги I, II, III и лавры.) И в 1768 году указ этот докатился и до Валаама. Пожары да это — совсем беда. Игумен Ефрем писал в Синод: «Мера сия подействовала на монастырь хуже шведского нашествия».

   

   Первый каменный храм на Валааме

   Но делать нечего, против государева Указа средства нет. Монастырь оказался за штатом, накатывалась нищета. Но не дал захиреть Валаамской обители митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Гавриил Он осознавал, что нельзя допустить скатывание монастыря до уровня нищенствующего скита на диких Валаамских островах. Перво-наперво трудом немалым изыскиваются средства, благо жертвователей удалось-таки отыскать под боком — в Петербурге. Затем указ издается по епархии «Строить на Валааме монастырь каменный, с каменными же полами». Да вот загвоздка где взять зодчего? Итальянцы созидавшие о ту пору царственную столицу, были явно не по карману петербургской епархии. Гавриил поискать решил «среди своих», на пыльных стеллажах архива Святейшего Синода. И вскорости нашел. Изрядный во всех отношениях проект застройки Саровской Пустыни — творение иеромонаха того же монастыря отца Назария. Решено было: отозвать Назария в столицу, дабы, познакомившись с ним, назначить на Валаам игуменом и строителем. Поначалу вышла незадача. Тамбовский Владыко Серафим (а тогда Саровская пустынь Нижегородской губернии подчинялась Тамбовской епархии) отписал Гавриилу, что Назарий-де «отменно глуп и проку от него на Валаам не будет». Гавриил мгновенно сообразил: лукавит тамбовский митрополит, не желая отпускать дельного человека. Повторное послание в Тамбов было строго категоричным: «Немедля вышли этого глупца, здесь умников у меня своих навалом». Делать нечего, пришлось с Назарием расстаться. И в 1782 году указом Святейшего Синода он становится строителем и настоятелем монастыря Валаамского.

   Перво-наперво были Назарием отысканы на островах, сложенных сплошь из диабазов, нужные глины и определены их примерные запасы. Начали ставить кирпичный завод. Выстроили лесопилку, кузницу, литейную, другие мастерские, потребные для масштабного строительства. И, помолясь, принялись за дело, за большое дело и многотрудное: впервые за всю историю монастыря возводились здания каменные. Собственно строить начали только в 1785-м: три года ушло на подготовку, создание строительной базы, начертание планов и проектов. Через год после начала работ нежданно-негаданно пришло подспорье: пятого марта 1786 года императрица (наверное, не без стараний Гавриила на этот счет) издала указ, по которому монастырь включается в число монастырей штатных 3-го класса и, стало быть, теперь ежегодно получает от казны 1524 рубля 93 копейки. Невелик капитал, но как посмотреть, для монастыря в те времена деньги немалые. Трудились и трудились, не покладая рук своих. Использовалась и наемная рабочая сила, когда необходимо было сделать какую-нибудь особую работу, а среди братии умельцев на нее не находилось.

   

   Крестный ход в монастыре на день св. Сергия и Германа. Начало XX в.

   Спустя десять лет вступивший на престол император Павел Петрович стремительно отменил все постановления своей царственной матушки относительно монастырского землевладения. Как писали тогда валаамские монахи: «Восшествие на престол этого монарха было величайшей радостью для всего православного духовенства». Монастырю возвращаются рыбные ловли, покосы, угодья, мельницы. Стали сдавать все это в аренду, получая за нее ежегодно три тысячи двадцать рублей серебром. Вряд ли мальтийского рыцаря на российском престоле столь уж сильно волновала судьба православия, просто все делалось вопреки и как бы во вред царствованию предшествовавшему.

   К 1801 году в целом монастырский ансамбль был возведен, он и сегодня хранит на себе черты созданного Назарием. Композиционным центром явился Спасо-Преображенский собор, вокруг два четырехугольника, один в другом келейные корпуса, большая трапезная, всевозможные мастерские и службы монастыря. Севернее собора выстроена была еще церковь Успения Богородицы, южнее — Николая Угодника (поздней упраздненная).

   В 1801 году Назарий снимает с себя бремя настоятельства. А в 1804 году по его же прошению митрополит Амвросий отпускает его в Саровскую Пустынь, где 44 года назад он принимал пострижение. Скончался этот талантливый русский человек, истинный подвижник, молитвенник и труженик 23 февраля 1809 года и похоронен там же, в Сарове.

   Но памятен Назарий на Валааме не только тем, что возвел каменные монастырские строения. Он возвел в монастыре оплот подвижничества истинного: ввел на Валааме строжайший устав Саровской пустыни, по которому и существовал монастырь до 1940 года. Обитель, возрожденная в 1989 году, живет по нему и теперь.

   Дело строительное, Назарием начатое, не остановилось. Настоятели Иннокентий, Ионафан I и Варлаам продолжили работы, и к 1838 году монастырский ансамбль был выстроен окончательно. Но не только фундаментальное каменное строительство, явившее собой наиглавнейшую в ту пору стезю хозяйственной деятельности обители, не только строительство духовное, произведенное введением в монастыре Устава Саровской Пустыни, и даже не духовное назидание и завещание отца Назария явились событиями значительнейшими в истории сей обители.

   Умный, предприимчивый и отважный рыльский купец, Григорий Иванович Шелехов, один из первопроходцев Русской Америки, основатель знаменитой Русско-Американской Промышленной Компании, в конце 1793 года, собираясь на Аляску в очередной раз, обратился к Святейшему Синоду с прошением «Об отправлении на Алеутские острова и Аляску православной духовной миссии», которая, по замыслу Григория Ивановича, должна была войти в состав его следующей экспедиции. Выбор Святого Синода пал на Валаамскую обитель. Игумену Назарию было поручено собрать для этого необыкновенного мероприятия «иноков духовно зрелых и телом крепких». Выбор отца Назария пал на иеромонаха Иоасафа Болотова, духовного звания, пришедшего на Валаам из Ярославских пределов, «так как в нем замечены были: нрав светлый и приятный, кротость и твердость духа, увлекательный дар слова с силою убеждения и строгая обдуманность в исполнении предприятий». Таковая, если так можно выразиться, характеристика дана была этому человеку самим игуменом Назарием, когда он перед Святым Синодом оправдывал верность своего выбора.

   Об отце Иоасафе (в миру Иване Болотове) следует немного сказать особо: родился он в семье священника Ильи Болотова в селе Страшкове Кашинского уезда Тверской губернии 22 января 1761 года. По окончании Кашинского духовного училища обучался в Тверской семинарии, затем перевелся в Ярославскую, которую и окончил с блеском. Четыре года преподавал в Угличском духовном училище. Пытливый, обладающий живым умом юноша обзаводится обширной библиотекой, постоянно пополняя багаж своих познаний. В 1786 году принимает нелегко давшееся ему решение — постригается во иноки, кстати, в Толгском монастыре, близ Ярославля. Спустя год он оказывается на Валааме. Здешняя жизнь настолько привлекла новоначального монаха, что весь свой путь земной он решил провести в стенах именно этого монастыря. Но, как говорят, «человек предполагает, а Господь располагает». Судьба распорядилась по-иному.

   Иоасаф согласие свое отправиться на Аляску изъявил, принял на себя трудный, поистине апостольский подвиг. В помощь ему в состав миссии вошли Валаамского монастыря иеромонах Ювеналий, иеромонах Макарий, иеромонах Афанасий, иеродьякон Стефан, иеродьякон Нектарий, монах Иоасаф и монах Герман. Всего, таким образом, восемь человек вошли в первую русскую православную миссию на далекую, дикую Аляску. (Вся миссия насчитывала десять человек.)

   Отправлялись в дальний край не просто так, не келейно-тихо и незаметно. Последовал именной указ Екатерины, согласно которому Святой Синод возвел Иоасафа в сан архимандрита, были пожалованы митра и наперсный крест. Всем необходимым миссия была снабжена щедро: от верховьев Лены до Охотска имущество миссии везли на 100 лошадях.

   И, хоть обставлено все было широко и даже помпезно, с отъездом сильно поспешали. Стремились до ростепели поспеть к Каменному поясу — Уралу. Как ни поспешали, а весь путь от Санкт-Петербурга до Аляски занял… целых девять месяцев! Девять месяцев труднейшего пути бездорожьями, полной гнуса сибирской тайгой, комариными болотами. Сколь тягот и лишений претерпели — один Бог знает. Из отчета миссии: «От Петербурга до Охотска ехали сухим путем…». Читатель! Взгляните на географическую карту России, хоть чуть напрягите воображение и представьте, что за «путь» это был, и вы осознаете, что до Охотска-то добраться было уже подвигом в те времена, не говоря о прочем. Особенно о пути морском от Охотска до острова Кадьяк и далее на восток до самой Аляски. Легко сказать: на шлюпе, груженном солониной, солью, огневым припасом, в трюме которого и спать-то можно было, только устроившись на мешках да бочках, и то в неимоверной тесноте, духоте и зловонности. А качка, холод, скуднейший рацион? Только им ведомо, что это было. Но они достигли. Все это было лишь прелюдией к их миссионерскому подвигу. Проповедуя, крестя, в трудах и вере строили церкви, основывали школы, врачевали, просвещали, как могли, жителей этого дикого края. На Аляске погиб мученически от рук язычников Ювеналий.

   В 1799 году погиб вместе с кораблем «Феникс» Иоасаф, только что в Иркутске во епископы Кадьякские рукоположенный именным Указом императрицы еще от 19 июня 1796 года. Вместе с ним погибли спутники его: иеромонах Макарий и иеродьякон Стефан.

   Помимо миссионерского служения, архимандрит Иосаф нашел время и для служения научного. Он успел за неполных четыре года исследовать и написать «Топографическое, климатическое, статистическое и нравственное описание острова Кадьяк», дав, таким образом, первым из европейцев научное описание этого неизученного края просвещенному миру. Труд сей был опубликован в октябрьском номере журнала «Друг просвещения» за 1805 год.

   Иеромонах Нектарий, в 1806 году тяжело захворавший, был отправлен в Иркутск, где и почил в бозе в году 1814. Монах Иосиф умер на Кадьяке. Иеромонах Афанасий исправлял служение свое до 1825 года. В тот год вернулся в Россию, прибыл на Валаам (!), где и преставился Господу в году 1831, успев основательно поведать и даже частично описать все деяния миссии. И только монах Герман продолжал подвизаться в диком том крае. По свидетельству барона Врангеля, бывшего тогда наместником в Российских колониях Америки, в 30-е годы Герман основал на Кадьяке при миссии детский приют для ребятишек-сирот из алеутов. Последние годы своей земной доли отец Герман подвизался анахоретом на острове Еловом. По сию пору там сохранился бережно местными жителями охраняемый скит: избушка, часовенка и… могила. Могила Святого Преподобного Германа Аляскинского! Он почил в бозе в конце 1837 года, отдав 44 года жизни своей, служения своего подвижнического людям того далекого, холодного края. Русская Православная церковь канонизировала Германа в 1970 году. На Аляске по сей день существует действующая православная семинария имени Германа Аляскинского и православный же монастырь его Святого имени.

   

   Часовня преподобного Германа Аляскинского в Нововалаамском монастыре в Финляндии

   Но вот что занимает мое воображение. О чем мыслил, что чувствовал этот прежде всего человек, хоть и обуздавший себя строжайшей уздой обета постничесгва и одиночества, выходя на угрюмый, пустынный берег далекого, чужого ему океана? Какой болью и печалью наполнена была прекрасная душа этого мужественного инока? Сколь ни пытайся, это останется навеки тайной. Но завеса тайны этой может быть приподнята — сохранились письма отца Германа игумену Назарию. Письма и позволяют прикоснуться к трепетным струнам души этого человека. Приведу всего один фрагмент.

   

   Успенская трапезная монастыря. Начало XX в.

   «Преподобный, пречестнейший государь Батюшка, отец Назарий со всею о Христе братиею о Господе радоватися. Ваших отеческих мне убогому благодеяний не изгладят из моего сердца ни страшныя непроходимые Сибирские места, ни леса темные, ни быстрины великих рек не смоют, ниже грозный океан не угасит чувств оных. Я в уме воображаю любимый мной Валаам, на него всегда смотрю через великий океан» (писано 19 мая 1795 года, о. Кадьяк).

   Задумайтесь на минуту, мой читатель, над строкой: «Я в уме воображаю любимый мной Валаам, на него всегда смотрю через великий океан». Полагаю, вам станет понятной душевная тоска, владевшая Германом на протяжении долгих 43 лет. Но он свершил свое служение Господу, мужественно и достойно прошел свой земной путь, и прославлен Русской Православной Церковью Преподобный Герман Аляскинский 9 августа (27 июля по ст. стилю), и, конечно же, особо почитается в монастыре Валаамском, где в соборной нижней церкви во имя Святых Преподобных Сергия и Германа хранится частица его святых мощей, уже в наши дни доставленных с Аляски.

   В Валаамской обители особо чтят память не только Преподобного Германа, но и одного из основателей Соловецкого монастыря — Савватия, основателя Александро-Свирского монастыря — Александра Свирского, основателя Коневецкого монастыря — Арсения Коневецкого, основателя Авраамиевского монастыря в Ростове Великом — Авраамия Ростовского.

   В 1819 году Валаамская обитель удостоена была высочайшего посещения: трое суток молитвенно провел на острове августейший император Александр I.

   

   Пещера Александра Свирепого на Святом острове

   Через министра духовных дел, князя Голицина, сообщено в начале августа 1819 года игумену Иннокентию, что государь-император намерен посетить монастырь. Было подчеркнуто, что, по желанию самого монарха, принимать его следует не как Самодержца Всероссийского, а как смиренного паломника, и прибудет он без конвоя и свиты в сопровождении одного камердинера. Обрадованы в монастыре были несказанно: как же, первое во всей истории монастыря августейшее посещение, но сообщению, что «без свиты и конвоя», не поверили. Неделю суетливо готовился монастырь к высочайшему визиту. В общем, так-то всегда был отменнейший порядок, а тут и вовсе все блистало. К назначенному дню извлекли из погребов наилучшую провизию, наготовили, нажарили, напарили, нанесли всяческих яств. В оный день почти весь монастырский флот ушел к Салми, встречать любезнейшего визитера. В монастырь же от управляющего имением графини Орловой был прислан 7 августа нарочный с известием, что император почивать будет в Салми в доме военного губернатора, а 10-го утром, вероятно, отправится на Валаам. Но эконому монастыря отцу Арсению, прибывшему в Салми 9 августа утром со всем монастырским флотом, император заявил, что на остров пойдет из Сердоболя, а до него доедет на простых почтовых. На Крестовом острове, при входе в бухту, на колокольнях поставили смотровых, все как бы замерло в ожидании большого праздника. Однако… Шел час за часом, светило пошло к закату, а на горизонте ни паруса, ни единой движущейся точки. День угас. Отслужили повечерие, монашеское правило. Тревожное недоумение охватило братию. Монастырь угомонился, погасли огни, все стихло. Безмолвная августовская ночь опустилась на уснувшие кельи, притихшие храмы, сады. На Ладогу пал туман.

   А государь? Он, действительно, доехал в простой коляске с одним камердинером до Сердоболя. Отец Арсений встретил августейшего путешественника, в подворье Сердобольском отслужили молебен, потом трапезничали, да пока собирались, вышли уж только к вечеру. Мужики на веслах старались, знали, что везут Александра Благословенного, указом своим от 1812 года сделавшего земли эти частью Великого Княжества Финляндского, даровавшего всем им свободу от крепостного права и вообще сделавшего их жизнь основательно независимой от уклада и порядков империи. Ладогу и путь к архипелагу знали как свою собственную пядь. И в ночи уже, бесшумно почти, никем не замеченные, ввели суденышко в монастырский залив, так же без гомона ошвартовались, высадили путников своих на деревянный причал и пошли восвояси. Отец Арсений что было сил поспешил наверх. Александр же постоял с минуту на пустынном причале, размял от долгого сидения отекшие члены и не спеша, похрустывая песком, пошел наверх, где во тьме едва угадывались, чуть белея, монастырские постройки.

   Арсений таки поспел. Поднялся гвалт, зазвонил колокол, за сияли огни, братия валом повалила в собор. На паперти подвернулись два незнакомых господина в сюртуках, их попроси ли посторониться, не мешать: «Государь в обитель прибыл» Александра с камердинером чуть было совсем не затолкали угол, но кто-то бывалый узнал, пали в ноги, слезно извиняясь, повели в храм, начался молебен. Трое суток провел император в монастыре, строго постясь и истово творя молитву. До сих по хранят предание о том, как схимонах Николай угостил государя репкой со своего огорода, заявив, что только чистить нечем, ножика нет. Император, немного смутясь, вытер ее от земли белоснежные лосины и, сказав: «Я солдат, съем и так», съел предложенное угощение.

   Благодарственные милости от богомольного самодержца не заставили себя ждать. Через год доставили в монастырь пожалованный императором игуменам массивный золотой крест усыпанный бриллиантами, «для всегдашнего ношения его настоятелями при священнослужениях». Монастырь же по Высочайшему повелению 2 апреля 1822 года был возведен в I класс, дарован был ему большой остров (чуть меньше самого Валаама), правда, не в самом архипелаге — в 23 верстах юго-западнее. Там, на этом острове Путсаари, основан был впоследствии скит во имя святого Сергия и стали разрабатываться каменоломни, дававшие обители значительные доходы. Достаточно сказать, что устои Благовещенского (ныне Лейтенанта Шмидта) моста, цоколь гостиницы «Москва» (что напротив Московского вокзала), пьедестал памятника Римскому-Корсакову и, наконец, атланты в портике Нового Эрмитажа изваяны имени из этого камня, названного сердобольским гранитом.

   Повествуя об этих годах, нельзя не упомянуть и еще об одном событии, происшедшим на Валааме в ту пору. В конце 1822 год сослан был в Валаамский монастырь «на исправление» даже тогда весьма известный архимандрит Иакинф. Имя этого человека в миру — Никита Яковлевич Бичурин. По крови он чуваш. Родился в селе Бичурине недалеко от Чебоксар, в семье сельского священника. В те времена дорога к образованию для «поповских» детей могла лежать только через семинарию. После церковно-приходской школы Никита поступил в Казанскую семинарию. Преподаватели сразу обратили внимание на то, с какой легкостью давались юному семинаристу языки. Он «с лёту» овладел древнегреческим, латынью, старославянским. Как ни странно, «изряден» оказался в русской словесности (ведь за спиной была всего-навсего приходская школа), самостоятельно и довольно быстро выучил французский, английский, немецкий языки. Это за рамками программы семинарии, но, так как успевал и по остальным предметам блестяще, на увлечения юного полиглота смотрели сквозь пальцы. «Учит, ну и пусть учит, значит, Бог дал». И Бог, действительно, многое дал этому человеку. Но, как и судьба многих талантливых людей в России, его судьба оказалась драматичной. В старших классах семинарии с ним случается несчастная любовь. Он был отвергнут. Ах так! Он принимает решение уйти от мира и по окончании семинарии постригается. Одно время остается преподавать в семинарии, а затем оканчивает Казанскую духовную академию, по окончании которой там же и остается преподавать. Но волею обстоятельств в 1807 году уже в сане архимандрита его направляют в Китай главой русской православной миссии. Выбор церковного начальства пал на него не случайно: представителен, образован, владеет многими языками. Долгих 14 лет живет он в Поднебесной, создает русско-китайский, франко-китайский, немецко-китайский словари, изучает культуру, историю, быт этой загадочной страны. Но по доносу сослуживцев (это в России занятие наилюбимейшее) вызывается в Петербург, предстает пред судом Синода и отправляется в ссылку на Валаам, без права чтения книг! Через четыре года его оттуда вызволяет князь Горчаков. Но остаток дней опальный архимандрит проводит в стенах Александро-Невской лавры. Там и могила его, в некрополе XVIII века. На ней стелла с надписью (по-китайски): «У ши цынь ляо чун гуан ши це» — «Труженик ревностный и неудачник, свет проливший на анналы истории» (Конфуций).

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 1

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

   Преамбула

   В начале было Слово…

Иоанн, Гл. 1, ст. 1

   Любезный мой читатель! Предваряя небольшое сочинение свое, вот с чем хочу я обратиться к Вам. Когда I пишутся эти строки, за окном истекает XX век. Вот-вот человечество шагнет в третье тысячелетие по летоисчислению от Рождества Христова, и за спиной у нас останутся два тысячелетия этого же летоисчисления. Трудно даже мысленным взором охватить все «броуновское движение» человечества за этот внушительный промежуток времени. И столь же трудно охватить историческое пространство России в один миг.

   Но есть в этом пространстве одно явление, не остановить взор на котором просто невозможно. Столь оно значительно в нашей российской истории. Наименование этому явлению — Валаам. Всякое слово о нем вызывает и вызывать будет неподдельный интерес. Тем более что слово это будет произнесено насельником XX века, века столь неординарного, должного на многие столетия стать для человечества неоспоримым уроком невозможности, усвоить который обязаны будут все поколения грядущие.

х х х

   Родился я 6 октября 1940 года в 3 часа утра в больнице имени Коняшина в Ленинграде. Трое суток мама не могла произвести меня на свет. Казалось, все — нужно делать кесарево сечение. Но появился спаситель наш — профессор Банщиков, и через полчаса я уже попискивал, извлеченный на свет Божий. На мученическое мамы «Ну, наконец-то!» мудрый профессор изрек: «Девочка, у него же две макушки, парень будет талантлив, а может, и гениален». Мама так возрадовалась, что они с папой сгоряча взяли да и нарекли меня Евгением. С этим именем и маюсь весь свой век. Насчет талантливости спорно, гениальности и подавно, но бесспорно одно: желали они мне счастья «большого, бесконечного и мгновенного». Но скоро только сказка сказывается. Счастье, как оказалось, было «за долами, за морями, за высокими горами».

   В десять месяцев я стал дитем ленинградской блокады. Самым большим счастьем было тогда «Выжил бы. только бы выжил». Как это у них (мамы с бабушкой) получилось, я до сих пор постичь не могу, но они (и Вы, читатель, тому свидетель) меня сохранили. Не буду Вас утомлять подробностями, но они прошли через все: бомбежки, пожары, холод, страшный голод. Мы съели кота. Мы хлебали суп из столярного клея, у нас крали карточки. Вы знаете, читатель, что такое остаться без карточек в блокадном Ленинграде? Нет, Вы этого не знаете, и не дай Вам Бог когда-нибудь это узнать.

   В общем, мы выжили, и наступил 1945 год. Пришла Победа. Но не приходило то самое, ожидаемое, вожделенное необыкновенное счастье. Запропастилось где-то, затерялось, пропади оно пропадом. Правда, было счастье возвращения отца с фронта, отмены карточек, маминого окончания института. Но жили мы скудно и трудно. Ох, как трудно. Бесконечные очереди — за мукой, за крупой, за сахаром, да мало ли за чем еще. Пресловутая норма отпуска в одни руки вынуждала бабушку поднимать меня в три часа ночи и стоять с ней в этих бесконечных, холодных и печальных очередях.

   Папа плавал на ледоколах Севморпути. Он ходил на «Ермаке», «Красине», «Сибирякове». Стал бывать за границей. Возил оттуда харчи. Мы перестали голодать. Но в школе полкласса — безотцовщина, папы сложили головы на фронтах, и ребята бедствовали беспримерно. Два бутерброда (булка с маслом) делились на десять, а иногда и на двадцать порций. И хотелось бы брать с собой больше, да больше бабушка давать не могла. Отопление у нас тогда было печное, и, когда отец уходил в море на полгода и больше, на мне «висели» дрова. Дрова — это была каторга похуже галер. Надо было одному двуручной пилой «вжикать» эту промерзшую сырую осину, колоть и в брезентовом парусном мешке таскать на четвертый этаж. Потом еще и растапливать. Полвоскресенья уходило на эту пытку, а исполнилось мне тогда всего десять годков.

   Со временем у кого-то из сверстников появились велосипеды, но это — не для меня. Я обходился самопальным самокатом. Кто-то ездил к морю, в дома отдыха. Мы ездили на мамину родину в тверскую деревню. Ах, деревня — деревня, сердечность, беспечность, любовь моя! О деревне я напишу в другой книге, если, конечно, даст Бог. Скажу только: никто мне пальцем не тыкал, никто не втолковывал; сама собой пришла на всю жизнь влюбленность в северную русскую природу. В ее речки, луга, поля хлебные и льняные, леса. Особенно в леса!

   Но счастье все-таки поджидало. Поджидало из-за угла, как тать в ночи. И первый укол его я почувствовал в сердце, когда в мае 54-го, забредя совершенно случайно в яхт-клуб «Водник», оказался на палубе яхты «Дракон». А первый выход в залив под парусами! Бог мой. вот это было счастье. И когда напал на Бернса и Есенина! И когда, преодолев тошноту животного страха, вывалился с парашютом за спиной из гондолы аэростата над аэродромом в Озерках. И даже когда принимал воинскую присягу. Так что оно все-таки проявилось, хоть и заставило себя долго, терпеливо и печально ждать. Потом, правда, выпала полоса нелегких испытаний. Но их я преодолевал уже с легкостью, ибо знал: оно есть, оно бывает, а значит, надо терпеливо ждать. И оно пришло: я поступил в вожделенный ВУЗ, успешно его окончил, обрел редкую и интереснейшую профессию. Но еще до этого я обрел страну под названием Валаам! А вышло это вот как.

   На долю мою выпало учиться в двух высших учебных заведениях. Одно было нелюбимое, второе, как я уже выразился — вожделенное. Еще учась в первом, я ранней весной 1964 года подумывал о поисках работы. (Была уже семья, стипендия крохотная, надо было подрабатывать, но грузчиком я тогда не мог: до этого была перенесена тяжелейшая операция.) И вот один добрый человек подсказал мне: «Ленинградское бюро путешествий набирает экскурсоводов, желательно ребят-студентов, попробуй». Я попробовал. Все оказалось не так просто, как я в начале предполагал. Со мной не хотели даже разговаривать: я — студент технического ВУЗа, а им нужны только гуманитарии. Потом, только чтоб от меня отвязаться (настырность моя превосходила все мыслимые и немыслимые пределы), мне всучили методичку и, сказав: «Идите и пишите текст экскурсии» — с облегчением вздохнули. Отделались! Как бы не так! Два месяца я гнил в библиотеках, «пыль веков от хартий отряхнув», и, накропав 200 страниц текста (двести!), приволок его в методический отдел бюро. Я представляю весь ужас, объявший этих милых женщин, когда они увидели мой «дерзновенный труд». Наверное, не меньше недели они приходили в себя от шока, но через две недели позвонили и попросили зайти на собеседование. Оказывается, Евгения Николаевна Стромилова нашла мужество (а быть может, победило женское любопытство), прочла мое писание. Светлая ей память.

   Итак, 27 мая 1964 года я впервые ступил на благословенную землю Валаама в качестве экскурсовода-стажера. Правда, стажироваться мне пришлось всего один день. На следующий я уже повел самостоятельную экскурсию, и что я там понарассказывал в тот день! Господь, я думаю, меня все-таки простит. Главной заботой на маршруте в 18 километров было не заблудиться и в назначенный срок привести группу к теплоходу. Сознаюсь: помогла штурманская ВВС'овская подготовка: по карте-схеме и на местности я ориентировался без проблем.

   Так в мою жизнь вошел Валаам. И все дальнейшее: все мои странствия и деяния, все восприятие мира происходило через призму Валаама. Он определил всю мою дальнейшую судьбу. Но уже тогда, когда я только еще свершал первые шаги в постижении Валаама, мною все более и более овладевала мысль: «Как же все это здесь начиналось? Как?! Каким был тот первый день, час, миг, в который нога первого подвижника ступила на эту удивительную землю?»

   В недавно найденном «Валаамском сказании», весточке из XVI века, безвестный новгородец трактует начало со слов тогдашней братии. Он повествует о том, что на острове некогда было поселение корел, существовало рядом языческое капище, и иноки Ефрем и Сергий, поселившись рядом, капище это порушили, срубили церкву и стали проповедовать Слово Божие.

   Что же, быть может, так. И если так, то это довольно обыденно. Во-первых, вдвоем. Всегда рядом и помощь, и беседа, и трапеза, и труд вдвоем веселей. И поселение рядом. Хоть и нехристи, а все люди. И цель проста: обратить в Христову веру. Тоже, конечно, все не просто, но это как бы одна картина начала.

   Мне почему-то всегда грезилась картина иная…

   Глава 1

   Над пустынным этим краем была разлита такая вселенская тишина, что, казалось, был слышен беззвучный полет опадавшего березового листка. Нежаркое сентябрьское солнце с бирюзового небосклона ярко освещало разворачивающуюся панораму. Хрустел под ногами крупнозернистый бурый песок.

   Он поднялся по крутому склону на скалу, подошел ближе к ее краю и, отдышавшись, сел на слегка замшелый валун. Камень был тепл, странно, но почему-то это удивило его, и он невольно погладил его шершавый бок ладонью. Сильное душевное волнение, охватившее его, когда они вошли в обрамленную отвесными, изломанными скалами бухту, улеглось. То ли этот теплый камень, то ли простиравшийся перед ним вид подействовали умиротворяюще. Он стал размышлять не спеша. Конечно, надо было решать. Гребцы в лодке, внизу, терпеливо ждали, он договорился с ними, что они доставят его сюда и сразу же уйдут: им нужно засветло достичь проливов у материка, а главное, пока Нево спокойно. Корелы в лодке о чем-то негромко переговаривались, но голоса их до него не долетали…

   Больше всего в эти мгновения его поражала вот эта необычайнейшая тишина. Он осмотрелся: на укрытых нежно-зеленым мхом скалах всюду стеной стоял вековой лес… И тишина, тишина… Ни единого движения воздуха… Надо спуститься и выгрузить котомки. Там, в лодке, еще могут подумать, что он засомневался.

   Все сомнения были отринуты еще там, на Святом Афоне, когда он попросил благословения у отца игумена на свершение этого странствия. Странствия путем святого апостола Андрея через земли скифов и славян в пределы варяжские. Эта, казалась бы, безумная, исполненная гордыни мысль овладела им впервые, когда услышал из уст старца, жившего на горе в пещере в 10 стадиях от обители, апокриф о странствиях апостола Андрея.

   Они сидели тогда вот на таком же теплом валуне, озирая панораму Святой горы: нагромождения скал, укрытых густым лесом, ровные шпалеры виноградников, окружавших стену монастыря. Над обителью тонкою струйкой синел дымок. Пекли хлеб. Отсюда было видно даже, как меж монастырских стен неспешно сновала братия.

   Его одолевали сомнения в праведности избранного поприща. По силам ли ему придется стезя монашества? Как найти путь к Господу? Как усмирить гордыню, плоть, как просвятить свой дух? Что же такое восшествие по лестнице духовного совершенства?

   С этим сонмом вопросов он и поднялся сюда, на гору, к старцу за духовным наставлением.

   Исповедавшись, он замер. Старец вместо обычного «Во имя Отца и Сына и Святого Духа…» молчал. Молчание длилось столь долго, казалось, прошла вечность, прежде чем он разомкнул уста. «Ты что же, полагаешь, брат, — неспешно отделяя каждое слово, негромко произнес он, положив сухую теплую ладонь на руку молодого послушника, — легок был путь святого апостола Андрея через земли скифов и славян в страны варяжские?» На немой вопрос инока он и поведал тогда об апокрифе про странствие апостола Андрея и в завершение изрек: «Пройди путем сим и ты взыскуешь все, к чему стремится душа твоя сегодня».

   Потом в библиотеке монастыря он нашел описание этого странствия и даже начертанную безвестной рукой его карту.

   И все же прошли годы, прежде чем он решился.

   Нелегок был путь, видно, сам Господь направлял стопы его, и он преодолел все и пришел на место сие.

   Об островах этих ему рассказывали еще в Новгороде. Оказывается, и здесь православные ведали о пути святого апостола. А когда архиепископ заключил повествование словами: «Там на Нево на острове Валамо или Варама, уж как праведно речь, и не знаю, поставил святой апостол крест, а уж потом и отправился в земли варяжские. Ты взыскуй там, не исповедим Господь, а вдруг обрящешь?». — «Все едино, — решил он. — Там я и останусь трудиться единому Богу». И вот он здесь. Надо бы поспешать.

   Но удивительно, им овладело неодолимое желание неотрывно смотреть на эти скалы, лес, взирать на даль озера, уходящую к горизонту… Ладно, это еще успеется.

   Он резко поднялся с камня и стал спускаться вниз…

   Потом, перетаскав пожитки наверх, он долго сидел на том же валуне и провожал взглядом лодку, уже вырвавшуюся из объятий бухты и уходившую вдаль, к горизонту.

   И хотя теперь времени будет бесконечно много, все равно надо было начинать как-то обустраиваться…

   Постепенно ежедневные хлопоты затмили все. Труд и молитва, молитва и труд изо дня в день. На трапезу уходили считанные минуты. Отдохновение? Он не думал о нем. Впереди была зима.

   Соорудив поначалу для себя шалашик, он перво-наперво стал рубить церковку, чтоб можно было служить путем, по чину. Потом, уже еле-еле поспел, к первому снегу поставил избенку, заготовил дров и даже соорудил ограду вокруг. Получился как бы скит. Оглядывая деяния рук своих, был собой доволен: сделал все как надо.

   О хлебе насущном как-то не думалось, не заботило. Припасов, привезенных с собой, до весны хватит, а там, что Господь пошлет. Правда, он успел набрать и высушить целый мешок грибов и изрядно навялить рыбы. Одиночество не угнетало. Была поначалу даже мысль принять обет молчания, но по размышлении отказался.

   Как это ни странно, но он не оказался лишенным человеческого общества. Корелы по осени вблизи островов ловили сига да палью и, когда прихватывал шторм, по нескольку дней отстаивались в бухте. Поднимались к нему и, хоть относились к странному чужаку недоверчиво, охотно делились рыбой. Иногда брали с собой на лов. Он безоглядно-усердно помогал выбирать из ледяной воды тяжелые невода, они показывали ловные места на лудах. Общаясь, старательно учил язык, понимал: проповедовать Христову веру необходимо на их наречии. Некоторые кормщики часто бывали в Новгороде на торгах, изрядно знали новгородский говор. Это облегчало ему задачу. Но, с другой стороны, все как один были язычниками. Он не торопил события, не поучал. Пусть попривыкнут. Пел при них псалмы, молился, благословлял неразумных сих.

   Крест святого апостола он искал. Бесконечными часами он исхаживал побережье, продирался через непроходимые дебри лесов, вдоль и поперек пересекая остров, преодолевал проливы на челне, обследуя острова малые. Даже следов Святого креста нигде не было. Архиепископ Новгородский говорил тогда, что крест, по преданию, был воздвигнут каменный. Но он пришел к убеждению, что каменным он быть не мог. Не мог апостол Андрей ставить каменный крест. Спасителя распяли на кресте деревянном, и Первозванный если и ставил крест во имя Учителя своего, то только деревянный. Он почему-то убежден был в этом совершенно. Он так его и не нашел. Потом уже, в преддверии кончины, он истово молился у стен Святой Софии Новгородской, уверенный, что за грехи его Господь не сподобил отыскать хоть частицу святыни апостольской.

   С течением лет душой приникся к земле этой. И неустанно повторял в мыслях: «Благословенна земля сия, благословенна». Чувство душевного восторга охватывало его, когда с таянием снегов весной подножье лесов покрывали нежно-голубые ковры благородной перелески, а из травы поднимал свои огненные колокольца петров ключ — первоцвет. И когда запоздалый приход лета знаменовало первое соцветие нежных лепестков лесной герани. А потом в июле удушающий аромат таволги у болот и нежный дух земляники на склонах. И ранний приход осени, уже в августе, с первым палым листом под ногами и терпким запахом грибных мест.

   Всегда удивлял столь поздний приход зимы в этот суровый край. Еще в декабре печку в келье он топил раз в три дня. Укрывавшая обильными снегами зима не была здесь суровой, но превращала остров в торжественный, безмолвный храм, из которого только и донесется душевная молитва к Господу: «Благословенна земля сия!»

   В труде, посте и молитве текло время… Он и не ведал в тот первый миг, сшагивая с борта соймы на прибрежный камень, что свершает шаг в вечность, в бессмертие, что будет Святой Соборной Церковью канонизирован, что назовется Преподобным Валаамским Чудотворцем, что к мощам его, замурованным в этой скале, потянется бесконечное множество паломников, что над обителью, им воздвигнутой, пронесутся многие века…

   Да, будут хлад и глад, пожары и разорения, кровь иноков окропит землю сию, неверие и запустение посетит острова, но светильник монашества, им возжженный, будет сиять вечно.

   Наиважнейшая забота монастырских насельников: служить Господу и угодить Господу. Но главное: служить и угождать не в помыслах своих, не языком, а делами. В Соборном Послании святого апостола Иакова сказано: «Вера без дел мертва»… Истинно так. Святых Отцов называем мы Угодниками Божьими, ибо делами своими, всею жизнью своею угодили они Господу. В монастырь и приходят угождать Господу, избирая удел одиночества, постничества и молитвы. И живет монастырь своей особой, труднопостижимой мирянину жизнью. Ведь и уходят в монастырь от мира, ища в нем спасения и укрытия. Но разве наглухо укроешься? В конечном итоге, все происходящее в миру оказывало влияние и на судьбу монастыря.

   Читатель, вероятно, удивится, почему я в начале повествования хотя примерно не указываю дату возникновения монастыря. А это, пожалуй и не важно для нас. Дату эту даже серьезные церковные историки до сей поры назвать с точностью не могут. Споры вокруг этой даты, то затихая, то разгораясь, продолжаются уже полтора столетия. А посему примем за основание: Валаамская обитель возникла в прямом смысле слова в незапамятные времена. Почему не сохранилось документов? Ведь велась же в монастыре летопись? Велась. Велась, да перевелась. Простите за каламбур.

х х х

   До 1240 года над угорскими «задворками» Европы была разлита миротворенная беспечность. Мир и покой царили в этих землях. Корелы, правда, иногда ходили «на сумь», но особого кровопролития не было. Да и ходили-то спонтанно, скорее ватагой, нежели войском. Ни тебе государственности, ни поборов, ни притеснений не знали; новгородцы, при всей их предприимчивости и тяге к преодолению пространств, вели себя миролюбиво, не досаждали.

   Год же 1240 от Рождества Христова стал для этого края роковым.

   Ярл Биргер аф Бьельбо из рода Фолкунгов мужчина был серьезный, и все, знавшие его, ведали, что шутки с ним плохи. Взращенный на почве междоусобной поножовщины, он с младых лет постиг две истины: не подставляй спину и всегда бей первым. Прямой, храбрый, гордый, нахрапистый, не ведавший сомнений. К поставленной цели всегда рвался напролом, по прямой, не щадя своих и чужих. Да своих-то в окружавшем его мире распрей и интриг не было. Чужими были все. Эту истину он тоже усвоил с детства. Междоусобные войны, начатые им еще смолоду, много лет терзали несчастную Швецию.

   Пределом мечтаний молодого ярла была, конечно же, королевская корона. Но путь к ней был для него тернист, ох, как тернист. На пути этом он не пощадил даже ближайших родственников, но к сорока годам венец был так же недосягаем, как и прежде. Справедливости ради надо заметить, что Биргер не был беспросветным злодеем. Такова эпоха: междоусобные войны сотрясали всю Европу, она устремлялась к своему «светлому будущему» — абсолютизму.

   К середине XIII века европейские монархи корону могли получить только из рук главы Святейшего престола. Биргер же, на взгляд Папы, основательно нашкодил в Швеции, и отношение к нему в папской курии более чем прохладное. Нужно было чем-то задобрить римского первосвященника. Подарок был найден. Если цель ясна — средство к ее достижению всегда найдется. Поднаторевший в войнах герцог решил, ни много ни мало, поднести Папе на блюде… Новгородскую Республику! У этого человека помыслы с делами не расходились. Раз решил, значит, сделал. Папу он уговорил, и был объявлен крестовый поход на «злосчастных новгородских схизматов». Папа Григорий IX благословил Биргера и его воинство.

   В уме и расчетливости Биргеру не откажешь. А рассчитано было, как говорится, все по нотам. По Владимиро-Суздальской Руси прокатился ураган монгольского нашествия. Огромная рать брата Батыя Гуюк-Хана стояла под Киевом. Молодому удельному князю Александру Ярославичу, стоявшему в Новгороде с малой своей дружиной, помощи ждать было неоткуда. Это было главным козырем в Биргеровой колоде. Он собрал под свои стяги значительное войско. Одних только господ-рыцарей почти две тысячи человек, да гребцов-пехоты количество немалое. Рожденные на палубах драккаров, научившиеся махать мечом раньше, чем ложкой, жившие только разбоем и для разбоя, вояки они были хоть куда. Цену им Биргер знал.

   Армада из пятидесяти галер двинулась на Восток. Кстати, в запасе имелся и еще один козырь — папская булла, анафемой грозившая всякому, поднявшему меч против крестоносного воинства. Войдя в Неву, одним махом смели новгородскую морскую стражу, прошли вверх по течению еще двадцать миль и в устье реки Ижоры, в самом месте ее впадения в Неву, стали лагерем. Место удобное, и гребцам надо дать отдых: намахались веслами аж от самой Швеции. Весь этот край с поразительной легкостью Биргер объявил своим, а в Новгород был послан гонец с горделивым вызовом молодому князю: «А ще можешь противиться…» (если проще: «дерзай, если сможешь»).

   И Александр дерзнул! Не знал, ни сном, ни духом не ведал надменный швед, с кем его свела судьба. Если б знал, ни за что бы не начал этого предприятия. (Спустя шестнадцать лет, в 1256 году, немцы предложили ему прогуляться в псковские пределы. Жажда реванша взяла верх, и он согласился. Но когда узнал, что навстречу идет Александр, немедленно предал своих незадачливых союзников, развернул собственное войско и был таков.)

   Об Александре Ярославовиче без меня и до меня сказано и написано предостаточно. А все равно не удержаться. Вот уж у кого было поистине «львиное сердце»! Ведь тогда, на рассвете 15 июля, подавая сигнал к атаке, он внятно осознавал, с кем скрещивает свой меч. Знал и опыт мятежного ярла, и что за войско у него, и все-таки: «Не в силе Бог, а в правде!». Летописец скромно поведал о кровавом кошмаре того дня: «И бысть сеча велика…». Что стоит за этим? Бог весть… Разгромили шведов наголову. Поражение для Биргера было катастрофой. Одно дело — победитель, другое — побитая собака. Мятежные бароны подняли головы. Но не таков был герцог, чтоб сдаться, чтоб отказаться от цели, к которой шел всю жизнь. И вновь его помыслы обращаются на Восток. Но не к Новгороду, Бог избавь! Взоры свои направил он на беззащитные угорские племена, и к 1249 году вся территория Финляндии была покорена. Насаждал Биргер шведское владычество над этой страной мечом и огнем, огнем и мечом насаждал католичество. Но корона так и не коснулась главы ее ожидателя. За его спиной свейская знать постановила: королем быть сыну ярла, а папаша будет регентом, до сыновнего совершеннолетия. Сын Биргера стал-таки шведским королем Вальдемаром I. Но каким сокрушительным ударом было для отца решение высшего тайного совета!

   А Финляндия? Финляндия на многие века становится, по существу, совершенно бесправным вассалом шведской короны.

   К чему я описываю все это, спросит читатель. Ведь это не относится к истории Валаама и его обители? Относится, еще как относится. С этого все и началось. Следуйте за мной, читатель. (Да простит меня за эту фразу дух Михаила Афанасьевича Булгакова, виноват, не удержался.)

   Экспансия шведов была столь стремительной и неудержимой, что это не могло не вызвать беспокойства у старост корельских племен и верхнего Приладожья. Было ясно, на достигнутом шведы сами не остановятся, а одернуть их может и способен только Великий Новгород. Между корелой и Новгородом возникает тайный военно-политический союз. На площади Новгорода зачитывается грамота, объявляющая эти земли корельским погостом новгородской пятины. Таким образом, юридически республика взяла Корелу под свое крыло. С честью и достоинством отстаивали новгородцы интересы Корелы. Когда дипломатически, а чаще приходилось с мечом в руках.

   Беспокойна и драматична судьба северо-западной Руси. Водами Балтики, Финского залива, Невы, Ладоги и далее по Волхову на юг с древнейших времен шел великий торговый путь «из варяг в греки». За обладание этим Клондайком (по-другому просто не скажешь) между славянами и скандинавами (да и не только скандинавами; Господи, кто только не лез к нам поживиться!) велась отчаянная борьба. Пуще всех досаждали шведы. В 1323 году между Новгородом и Швецией был наконец-то подписан Ореховецкий мирный договор, была определена граница владений шведских королей и новгородских посадников. Но и это не помогло, распря продолжалась.

   Какое это имело отношение к Валаамскому монастырю? Самое непосредственное. Он оказался волею исторических обстоятельств на пограничье новгородском. Форпостом владетельности, а главное — православия. Последнее и стало для шведов поистине бельмом на глазу. При каждом удобном случае, оказавшись в Ладожских водах, шведские воители направляли курс своих галер к берегам Валаамского архипелага. Монастырь разоряли до основания. Уж какие там летописи. Камня на камне не оставляли. Обитель была деревянной. Постройки сжигали дотла, грабили все. что попадало под руку. А подчас поднимали меч и на братию. Не напрасно, не по домыслу Санкт-Петербургский и Новгородский митрополит Гавриил писал Валаамскому игумену Назарию в XVIII веке: «Не раз меч шведов посекал главы святых отшельников и пламень войны испепелял мирные их куши, святильник монашества едва мерцал. Страшный 1611-й год, казалось, кровью угасил его навсегда. Но прошло сто лет, и мощным манием Великого Петра он вновь возжжен на святых горах». Эти печально-торжественные строки владыки являют собой как бы квинтэссенцию монастырской истории от времен древних до начала XVIII века.

   Конечно, возникает вопрос, как же так вышло, что пограничный монастырь не стал крепостью, как, скажем. Соловецкий или та же Троице-Сергиева лавра, выдержавшая длительную польскую осаду? А вышло просто.

   Заповедано было от отцов-основателей Сергия и преемника его Германа: пуще зеницы ока хранить Господню заповедь «не убий». Никогда не брали меча в руки, не возводили фортеций. Заметив с колокольни или с мыса какого дружный мах галерных весел и крестоносные паруса, поднимали в обители тревогу, истошно гудел набат. Замирали сердца обитателей монастырских в преддверии несчастья. Инок — человек прежде всего, и сжимается ретивое от предчувствия смертельной муки. Возникала нервозная суета. Образа, образа святые уберечь от супостатов, и мощи угодников, и ризницу бы надо, и рухлядишку какую-нибудь. Да разве все спасешь?! Уж хоть бы святыни уберечь. Ведь все, все порушат злодеи свейские, ничто наше им не свято. И устремлялись в леса, подальше от стен монастырских, авось, не отыщут, не надругаются, не лишат живота. Но находились и такие, кто не суетился, не убегал заполошно в лес, а, взяв святой образ в руки, покорно, с молитвой шел навстречу смертельной опасности, пытаясь увещевать, остановить, образумить заморских разбойников. И лилась тогда иноческая кровь, обагряя собой землю сию. Так было, было…

   Спустя время выжившие печально возвращались на пожарище, дивясь мученическому мужеству убиенных. Служили панихиды. И более укреплялись в вере и праведности избранного поприща. Потом звенели топоры, пилы, стучали молотки, трудами своими возводили обитель заново, а спустя какое-то время все это повторялось вновь. В особенности много несчастий принес Валааму конец XVI века. По Приладожью прокатилась тридцатилетняя Ливонская война. Обитель разорялась в 1578, 1581 и 1595 годах; не успевали оправиться от очередного погрома, как накатывался новый. Сколько мужества, упорства, веры в предначертанность своей миссии нужно было иметь, чтоб не бросить все и не уйти с островов навсегда. Не уходили. Вплоть до 1611 года.

   Но не только несчастья сваливались на головы насельников валаамских, были и периоды процветания обители. Еще какого процветания! Особенно довольственным было время правления последних Рюриковичей, государей необычайно набожных: Василия III, Иоанна Грозного, Феодора Иоанновича и даже краткое правление Бориса Годунова, даровавшего монастырю прекрасный московских мастеров работы колокол. По писцовым книгам 1500 года значилось, что монастырь владел 217-ю обжами пахотной земли, лесными угодьями, покосами. 587-ю дворами крестьянскими в районах северного Приладожья. В крепости Корела у монахов был свой большой дом с часовней, на берегу Кандалакшского залива Белого моря владели соляной варницей, дававшей по тем временам изряднейшие доходы, и рыбными ловлями там же. Была в те поры у иноков валаамских и богатая казна, и драгоценная церковная утварь. Достаточно сказать, что в финляндском городке Куопио, в православном музее, до сей поры хранится в качестве бесценного экспоната кусок подвенечной парчи, дарованной монастырю Иоанном Грозным и шитой собственными руками тетки царя княжны Ефросиньи Старицкой. Владела обитель богатой библиотекой. Нашлись в числе братии превосходнейшие переписчики, велась летопись. Все пошло прахом в 1611 году.

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

Художник Добров Геннадий.Инвалиды ВОВ, сосланные на остров Валаам http://www.liveinternet.ru/users/avistrix/post163935355/

Пятница, 29 Апреля 2011 г. 20:07 (ссылка) + в цитатник
Прочитало: 1 за час
Цитата сообщения Songwolf

Прочитать целикомВ свой цитатник или сообщество!

"Мы отдали все для Победы! Почему же вам стыдно посмотреть нам в глаза?.."

 "Уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу; да не посрамим земле русьския, но ляжем костьми ту, мертвые бо срама не имам, аще ли погибнем, срам имам... аз же перед вами пойду; аще моя голова погибнеть, то помыслите собою". "Нам дай Бог за хрестьян и за Русьскую землю головы сложити".
Святослав Игоревич перед сражением с греками в 971 г. (Лаврентьевская летопись)

Вставали русские воины за Землю Русскую испокон веков. И костьми ложились, жизнь за нее отдавая.. А бывало и так, что брала война так, что уж лучше бы жизнь забрала, чем вот так... калеками. Но на Руси всегда к таким воинам относились с подобающим уважением.
Да только до того времени, когда на Руси-России забыли законы Божии со сострадании и милосердии.
Об этом мой рассказ, с помощью художника Геннадия Доброва,  накануне дня Победы.  
Трудно, ох трудно далась нашему народу эта Победа.. Сколько вдов оставила, сколько детей не родилось на нашей многострадальной земле. Сколько судеб искалечила... А скольких людей?
Остров Валаам, 200 километров к северу от Светланы в 1952-1984 годах - место одного из самых бесчеловечных экспериментов по формированию крупнейшей человеческой «фабрики». Сюда из Ленинграда и Ленинградской области, чтобы не портили городской ландшафт, ссылали инвалидов - самых разных, от безногих и безруких, до олигофренов и туберкулезников. Считалось, что инвалиды портят вид советских городов.
Валаам был одним, но самым известным из десятков мест ссылки инвалидов войны. Это очень известная история. Жаль, что некоторые "патриотики" выкатывают глазки.

 Это самые тяжелые времена в истории Валаама. То, что недограбили первые комиссары в 40-х, осквернили и разрушили позже. На острове творились страшные вещи: в 1952-м со всей страны туда свезли убогих и калек и оставили умирать. Некоторые художники-нонконформисты сделали себе карьеру, рисуя в кельях человеческие обрубки. Дом-интернат для инвалидов и престарелых стал чем-то вроде социального лепрозория - там, как и на Соловках времен ГУЛАГа, содержались в заточении "отбросы общества".
Ссылали не всех поголовно безруких-безногих, а тех, кто побирался, просил милостыню, не имел жилья. Их были сотни тысяч, потерявших семьи, жильё, никому не нужные, без денег, зато увешанные наградами.

Их собирали за одну ночь со всего города специальными нарядами милиции и госбезопасности, отвозили на железнодорожные станции, грузили в теплушки типа ЗК и отправляли в эти самые «дома-интернаты». У них отбирали паспорта и солдатские книжки - фактически их переводили в статус ЗК. Да и сами интернаты были в ведомстве МВД.
Суть этих интернатов была в том, чтоб тихо-ша спровадить инвалидов на тот свет как можно быстрее. Даже то скудное содержание, которое выделялось инвалидам, разворовывалось практически полностью.
Всмотритесь в эти лица...

«Новой войны не хочу!» Бывший разведчик Виктор Попков. Вот только ветеран этот, влачил жалкое существование в крысиной норе на острове Валаам. С одной парой сломанных костылей и в единственном кургузом пиджачишке.

____________________________________________________________________________________

Цитата:

После войны советские города были наводнены людьми, которым посчастливилось выжить на фронте, но потерявшим в боях за Родину руки и ноги. Самодельные тележки, на которых юркали между ногами прохожих человеческие обрубки, костыли и протезы героев войны портили благообразие светлого социалистического сегодня. И вот однажды советские граждане проснулись и не услышали привычного грохота тележек и скрипа протезов. Инвалиды в одночасье были удалены из городов. Одним из мест их ссылки и стал остров Валаам. Собственно говоря, события эти известны, записаны в анналы истории, а значит, «что было – то прошло». Между тем изгнанные инвалиды на острове прижились, занялись хозяйством, создавали семьи, рожали детей, которые уже сами выросли и сами родили детей – настоящих коренных островитян.

Неперспективные люди с острова Валаам
Н.Никоноров

____________________________________________________________________________________

 

 

«Ранен при защите СССР». Александр Подосенов в 17 лет добровольцем ушел на фронт. В Карелии был ранен пулей в голову навылет. На острове Валаам, на Ладожском озере, жил все послевоенные годы, парализованный, неподвижно сидящий на подушках.

_____________________________________________________________________________________

Цитата:

Всех нас, таких вот как я, собрали на Валааме. Несколько лет назад нас, инвалидов, было здесь много: кто без рук, кто без ног, а кто и ослеп к тому же. Все - бывшие фронтовики.

«Тема нашествия» на Валааме
Владимир Зак

_____________________________________________________________________________________

«Неизвестный солдат». Никто ничего не знает о жизни этого человека. В результате тяжелейшего ранения он потерял руки и ноги, лишился речи и слуха. Война оставила ему только возможность видеть. Рисунок сделан на острове Валаам в 1974 году, куда советская власть принудительно сослала всех калек войны.

______________________________________________________________

Цитата:

В 1950 г. на Валааме устроили Дом инвалидов войны и труда. В монастырских и скитских зданиях жили калеки, пострадавшие во время Великой Отечественной войны...

История Валаамского монастыря

_______________________________________________________________

«Защитник Ленинграда». Рисунок бывшего пехотинца Александра Амбарова, защищавшего осажденный Ленинград, сделан на острове Валаам в 1974 году. Дважды во время ожесточенный бомбежек он оказывался заживо погребенным. Почти не надеясь увидеть его живым, товарищи откапывали воина. Подлечившись он снова шел в бой. Свои дни окончил сосланным и заживо забытым на острове Валаам. 

____________________________________________________________________________
Цитата:

А в 1950 году по указу Верховного Совета Карело-Финской ССР образовали на Валааме и в зданиях монастырских разместили Дом инвалидов войны и труда. Вот это было заведение!

Не праздный, вероятно, вопрос: почему же здесь, на острове, а не где-нибудь на материке? Ведь и снабжать проще и содержать дешевле. Формальное объяснение: тут много жилья, подсобных помещений, хозяйственных (одна ферма чего стоит), пахотные земли для подсобного хозяйства, фруктовые сады, ягодные питомники, а неформальная, истинная причина: уж слишком намозолили глаза советскому народу-победителю сотни тысяч инвалидов: безруких, безногих, неприкаянных, промышлявших нищенством по вокзалам, в поездах, на улицах, да мало ли еще где. Ну, посудите сами: грудь в о-р-д-е-н-а-х, а он возле булочной милостыню просит. Никуда не годится! Избавиться от них, во что бы то ни стало избавиться. Но куда их девать? А в бывшие монастыри, на острова! С глаз долой - из сердца вон. В течение нескольких месяцев страна-победительница очистила свои улицы от этого "позора"! Вот так возникли эти богадельни в Кирилло-Белозерском, Горицком, Александро-Свирском, Валаамском и других монастырях. Верней сказать, на развалин-а-х монастырских, на сокрушенных советской властью столпах Православия. Страна Советов карала своих инвалидов-победителей за их увечья, за потерю ими семей, крова, родных гнезд, разоренных войной. Карала нищетой содержания, одиночеством, безысходностью. Всякий, попадавший на Валаам, мгновенно осознавал: «Вот это все!» Дальше - тупик. «Дальше тишина» в безвестной могиле на заброшенном монастырском кладбище.

Читатель! Любезный мой читатель! Понять ли нам с Вами сегодня меру беспредельного отчаяния горя неодолимого, которое охватывало этих людей в то мгновение, когда они ступали на землю сию. В тюрьме, в страшном гулаговском лагере всегда у заключенного теплится надежда выйти оттуда, обрести свободу, иную, менее горькую жизнь. Отсюда же исхода не было. Отсюда только в могилу, как приговоренному к смерти. Ну, и представьте себе, что за жизнь потекла в этих стен-а-х. Видел я все это вблизи много лет подряд. А вот описать трудно. Особенно, когда перед мысленным взором моим возникают их лица, глаза, руки, их неописуемые улыбки, улыбки существ, как бы в чем-то навек провинившихся, как бы просящих за что-то прощения. Нет, это невозможно описать. Невозможно, наверно, еще и потому, что при воспоминании обо всем этом просто останавливается сердце, перехватывает дыхание и в мыслях возникает невозможная путаница, какой-то сгусток боли! Простите...
«Вааламская тетрадь»
Евгений Кузнецов
___________________________________________________________________________________________

«Старый воин». Ратник трех войн: русско-японской (1904-1905 гг.), Первой мировой (1914-1918 гг.), Второй мировой (1939-1945 гг.) Когда художник рисовал Михаила Казанкова, тому исполнилось 90 лет. Кавалер двух Георгиевских крестов за Первую мировую войну, воин закончил свою геройскую жизнь на острове Валаам.
_____________________________________________________________________________________

«Рассказ о медалях». Ощупью движутся пальцы по поверхности медалей на груди Ивана Забары. Вот они нащупали медаль «За оборону Сталинграда» «Там был ад, но мы выстояли», - сказал солдат. И его словно высеченное из камня лицо, плотно сжатые губы, ослепленные пламенем глаза подтверждают эти скупые, но гордые слова, которые прошептал он на острове Валаам.

«Партизан». Виктор Лукин сначала воевал в партизанском отряде. В конце войны сражался с врагами в армии. Война не пощадила никого.

«Старая рана». В одном ожесточенном бою был тяжело ранен солдат Андрей Фоминых из дальневосточного города Южно-Сахалинска. Прошли годы, давно залечила земля свои раны, но так и не зажила рана бойца. И так он и не доехал до своих родных мест. Далеко остров Валаам от Сахалина. Ох, далеко...

«Память». На рисунке изображен Георгий Зотов, инвалид войны из подмосковного села Фенино. Листая подшивки газет военных лет, ветеран мысленно вновь обращается к прошлому. Он вернулся, а сколько товарищей осталось там, на полях сражений! Вот только не понятно старому войну, что лучше, – остаться на полях Германии, или влачить нищенское, почти животное существование на острове?

«Счасливая семья». Василий Лобачев оборонял Москву, был ранен. Из-за гангрены ему ампутировали руки и ноги. И его жена Лидия, тоже во время войны потерявшая обе ноги. Им повезло остаться в Москве. Нород богоносец позволил. Даже два сына родились! Редка счастливая семья России.

«Опаленная войной». Фронтовая радистка Юлия Еманова. Деревенская девушка добровольцем ушедшая на фронт.

«Рядовой войны». В сибирском городе Омске художник познакомился с Михаилом Гусельниковым, бывшим рядовым 712-й стрелковой бригады, сражавшейся на Ленинградском фронте. 28 января 1943 года во время прорыва блокады Ленинграда солдат получил ранение в позвоночник. С тех пор он прикован к постели.

«Отдых в пути». В селе Такмык Омской области живет русский солдат Алексей Курганов. На фронтовых дорогах от Москвы до Венгрии лишился обеих ног.

«Прошел от Кавказа до Будапешта». Героя-моряка Алексея Чхеидзе художник встретил в подмосковной деревне Данки. Зима 1945 года. Будапешт. Группа морских пехотинцев штурмует королевский дворец. В его подземных галереях погибнут почти все смельчаки. Алексей Чхеидзе, чудом выживший, перенесший несколько операций, с ампутированными руками, ослепший, почти полностью потерявший слух, даже после этого находил в себе силы пошутить: он с иронией называл себя «человеком-протезом».

«Письмо другу-однополчанину». По-разному приспосабливались инвалиды войны к мирной жизни. Лишенный обеих рук Владимир Еремин из поселка Кучино.

«Жизнь, прожитая...» Есть жизни, выделяющиеся особой чистотой, нравственностью и героизмом. Такую жизнь прожил Михаил Звездочкин. С паховой грыжей он добровольцем ушел на фронт. Командовал артиллерийским расчетом. Войну закончил в Берлине. Жизнь - на острове Валаам.

«Фронтовик». Москвич Михаил Кокеткин был на фронте воздушным десантником. В результате тяжелого ранения лишился обеих ног.

«Ветеран». Было бы странно, если бы первоисточник не перепутал имена двадцати героев. Мы не знаем имя этого человека, потому что в русских СМИ два раза повторяется одинаковая подпись.

«Фронтовые воспоминания». Москвич Борис Милеев, потерявший н фронте обе руки, печатает фронтовые воспоминания.
_____________________________________________________
В свое время сподвижник Александра Македонского - Птолемей, сказал:
"...Очень просто - прекрасное служит опорой души народа. Сломив его, разбив, разметав, мы ломаем устои,
заставляющие людей биться и отдавать за родину жизни. На изгаженном, вытоптанном месте не вырастет любви к своему
народу, своему прошлому, воинского мужества и гражданской доблести. Забыв о своем славном прошлом, народ
обращается в толпу оборванцев, жаждущих лишь набить брюхо!"
По части разбить и разметать, большевики и коммунисты в этом достигли самых высоких успехов. Последующие войны - Афганистан, Чечня показали что ничего не меняется в Стране Советов по отношению к тем, кто честно служил своей Родине и отдал за нее свою жизнь и здоровье.
Songwolf
В создании поста использованы материалы:
http://melnikoff.photopicture.us/gallery_people_of_war.php
http://ipvnews.org/nurnberg_article29102010.php