Собор св. апостола Павла в городе Гатчина

Главный православный храм города Гатчины - собор св. апостола Павла был построен по распоряжению императора Николая I. Финансирование строительства производилось на государственные средства. Собор был заложен 17 октября 1846 года. Главный архитектор проекта храма - Роман Иванович Кузьмин (1810-1867). Строительство было окончено в 1852 году, собор был освящен митрополитом Никанором (Клементьевским) 29 июля того же года. Главный престол был освящён во имя святого первоверховного апостола Павла, правый (северный) придел - во имя святых равноапостольных Константина и Елены, левый (южный) придел - во имя святой равноапостольной Марии Магдалины.

Собор стал композиционным центром города, улица, ведущая к нему, стала называться Соборная (сейчас ей возвращено историческое название). Здание собора массивно. Оно представляет собой синтез классических элементов и приемов древнерусского зодчества. Этот стиль храмового строительства (русско-византийский), получил название "тоновского" по имени архитектора К.А. Тона (1794-1881), одним из первых применившего стилизованные формы древнерусского и византийского зодчества. Кубическое здание храма стоит на высоком подклете, полукруглая абсида с востока и выступ центральной части западной стены делают его крестообразным в плане. Каждый фасад собора членится сдвоенными пилястрами на три части, средняя из которых почти вдвое шире боковых. Все членения завершены килевидными закомарами. Центральный купол двенадцатигранный с шестью окнами. Боковые купола, из которых два являются, звонницами, восьмигранные с четырьмя открытыми окнами. В кровле храма открыт только один, центральный купол. В тимпанах закомар размещены круглые ниши с горельефными изображениями святых: Петра и Павла, Константина и Елены, Николая Чудотворца и Марии-Магдалины.

Золоченые кресты с цепями были изготовлены на Санкт-Петербургском гальванопластическом и литейном заводе. Купола, по распоряжению Императора Николая I остались не золочеными. Девять колоколов отлиты на Валдае купцом Стуколкиным. Двухъярусные иконостасы из греческого кипариса с украшениями из красной фольги изготовлены резчиком Скворцовым. Иконы для собора были написаны художником П.М. Шамшиным. Стенная живопись выполнена художником Ф.С. Завьяловым. В оформлении собора участвовали также художники Ф.А. Бруни, М.И. Скотти, археолог Ф.Г. Солнцев. Наружная лепка была выполнена скульптором И. Дылевым.

С 1852 года после освящения собора, Гатчина стала местом торжественного празднования мальтийским святыням (12/25 октября), которые были подарены в 1798 году императору Павлу I. Десницу св. Иоанна Крестителя, частицу древа Животворящего Креста и Филермскую икону Божией Матери привозили в день празднования в Гатчину из Зимнего дворца. После революции святыни оставались некоторое время в Гатчине, затем, 13 октября 1919 года настоятель собора протоиерей о. Иоанн Богоявленский (будущий епископ Исидор и духовник будущего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II) увез святыни в Эстонию, спас их, таким образом, от изъятия большевиками и поругания. Святыни попали сначала в Зарубежную русскую православную церковь, затем, в 1941 году, были переданы Сербскому патриарху Гавриилу на сохранение. Святыни были спрятаны у настоятеля черногорского монастыря св. Василия Острожского архимандрита Леонтия (Митровича), и хранились у него десять лет. Далее святыни были незаконно изъяты коммунистическими властями Югославии в ходе кампании по конфискации церковных ценностей.

Лишь в 1993 году десница св. Иоанна Крестителя и часть Животворящего Креста Господня были переданы в Цетинский монастырь Рождества Пресвятой Богородицы. Филермская икона Божией Матери по-прежнему находится в национальном музее города Цетинье (Черногория). В 2006 году десница св. Иоанна Крестителя на несколько дней привозилась в Гатчину, для поклонения верующих.

После революции собор некоторое время был действующим. Настоятель прот. Алексий Благовещенский (в 1919-1938 с перерывом) был расстрелян в 1938 году. Собор закрыт в 1939 году, имущество было конфисковано, а иконостас был разобран на дрова. Жительница Гатчины Варвара Прозорова купила этот иконостас как дрова и хранила его у себя в сарае, веря и надеясь на восстановление храма. В апреле 1941 года утвержден проект переустройства собора под кинотеатр (арх. В.П. Калмыков), начались работы, но им не суждено было закончиться.

Во время Отечественной войны собор пострадал от артобстрела. Однако нижний храм действовал с октября 1941 года (служба была разрешена оккупационными властями). Нижний храм служил и бомбоубежищем для верующих. Настоятель прот. Александр Петров (в 1941-1942 годах) был расстрелян немцами. После отступления немецкий войск, в 1944 году был произведён ремонт повреждённой кровли. В соборе возобновились службы в верхнем храме. Закрыть храм, который действовал на протяжении всей войны, советские власти не решились. В 1946 в нижнем храме был освящен придел в честь чтимой иконы Божией Матери "Утоли моя печали". При настоятеле прот. Петре Белавском (в 1949-1955) возобновлено празднование в честь Мальтийских святынь. К середине 1950-х в значительной степени восстановлены утраченные интерьеры. В 1952 году вновь освящен правый (северный) придел, а в 1956 году - главный престол верхнего храма, во имя св. апостола Павла. В 1957 году, несмотря на возобновление гонений на церковь при Хрущеве, освящён левый (южный) придел.

С 1956 года по настоящее время (с перерывом в 1973-1976 годах) настоятелем Павловского собора состоит протоиерей Иоанн Кондрашов. 29 июня (12 июля) 1977 года собор св. апостола Павла отметил свое 125-летие. К этой дате был произведен внешний и внутренний ремонт здания.

В настоящее время собор имеет пять престолов: три в верхнем храме и два в нижнем. По сторонам царских врат главного иконостаса возложены на аналои образ Филермской Богоматери (копия) и икона с изображением десницы Иоанна Крестителя. В правом (южном) пределе собора находятся мощи мц. Марии Гатчинской  .

Местно чтится икона Покрова Богоматери - храмовый образ Гатчинского подворья Петроградского Богородицкого женского монастыря (сам монастырь основанный в 1900 году, находился в 20 км к западу от Гатчины). Со времени Отечественной войны в соборе находится большой образ "Утоли моя печали" обретенный во время немецкой оккупации. В киотах главного нефа помещены иконы с мощами: великомученика Пантелиимона в рост, пожертвованная в 1971 году в Царскосельский Екатерининский собор, и княгини-инокини Анны Кашинской из Церкви Алексия Митрополита в пос. Тайцы. Почитаются три златофонных мозаичных образа работы А. Фролова (начала XX в.): Спаса Вседержителя, Богоматери с младенцем и апостола Павла и мученицы Веры, взятые в собор из склепа Павла и Веры Нечаевых на Гатчинском кладбище. Резьба пристенных киотов повторяет резьбу иконостаса. В 1990-х годах собору была пожертвована и частица Древа Животворящего Креста Господня, которая помещается теперь в мощевике, укрепленном на иконе Десной руки св. Иоанна.

Адрес собора: Ленинградская обл., г. Гатчина, Соборная ул., д. 26. Тел. (271) 14-082, факс (271) 15-660.

Собор св. апостола Павла. Западный фасад. Главный вход в храм.

На территории собора памятник детям - жертвам фашистских лагерей.

Собор св. апостола Павла. Южный фасад.

Алтарная часть собора. Фрагмент.

Южный фасад. Фрагмент.

Горельеф на южной стене храма.

Горельеф на южной стене храма.

Алтарная часть храма. Живописная икона св. ап. Павла в нише на стене алтаря.

Алтарная часть храма (восточный фасад).

Северный фасад храма.

Северный фасад храма.

Западный фасад храма. Главный вход в собор св. ап. Павла.

Улица Соборная. Вид на храм св. апостола Павла. © Возлядовская А.М., Гуминенко М.В., фото, 2008

Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 9

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

х х х

   Несколько лет спустя, в разгар лета, по большой монастырской дороге на Валааме, среди группы паломников, возглавляемых пожилым седобородым батюшкой, шла пожилая невзрачного вида женщина в темном неброском одеянии. За руку она вела мальчика лет семи. Ребенок часто спотыкался на гравии, крепко держась за руку своей спутницы, и поминутно спрашивал: «Баба, бабуля, а скоро мы в монастырь придем?». Было видно, что ребенок уже крайне утомлен дорогой, жарой, жаждой, мучившей его, наверное, еще с утра. Но так как остановиться, передохнуть где-то в тенечке не было никакой возможности, то женщина как могла подбадривала его словами: «Потерпи, Сереженька, скоро, скоро придем. Бог даст, скоро придем».

   Справа от бабушки с внуком топала полная высокого роста богомолка в ярком нарядном платье. Она поминутно отхлебывала из пластиковой бутылки минеральную воду, часто и невпопад мелко крестилась. Несмотря на одышку, без умолку болтала, досаждая вопросами спутнице. «А что же невестка, так и бросила сыночку?». Пожилая неохотно, только чтоб не показаться невежливой, грустно объясняла: «Невестка запила, пошла по рукам». И после недолгой паузы: «Квартиру профуфукала, вот мы и остались с Сереженькой ни с чем». — «Да как же так можно, прости Господи, ведь дите», — равнодушно удивилась спутница. «Да вот так и можно, оказывается» — грустно резюмировала Сережина бабушка. «Ну и куда же вы теперь?

   Жить-то как?» — не унималась полнотелая. «Да вот, может, прибьемся к монастырю. Бог даст, возьмут трудницей. Уж бы хоть без жалования. Лишь бы кусок хлеба да кров над головой». — «А и то дело, милая, уж хоть бы так вам пристроиться». — «Да, хоть так».

   В этот момент батюшка жестом остановил процессию и указал рукой куда-то вперед и вверх. Все остановились и увидели вдали над зеленью деревьев голубые купола собора, островерхую колокольню с сияющим на солнце крестом. Как вздох пронеслось: «Монастырь!» Все стали широко креститься и класть земные поклоны Валаамской обители. Маленький Сережа присел на пыльную траву у дороги. Бабушка его, крестясь и отвешивая поклоны, шепотом, почти про себя, вторила: «Пришли, дал Господь, пришли». Кто-то тоненько запел:

«О, дивный остров Валаам,
Рука Божественной судьбы
Воздвигла здесь обитель рая,
Обитель чистой красоты…»

   Богомольцы нестройно подхватили. Зазвучал церковный гимн Валаамского монастыря. И в этот миг раздался первый удар большого соборного колокола. В обители звонили к «повечерию»…

   Валаам, 1999 — Санкт-Петербург, октябрь 2000 г.

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 8

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

   Старцы-наставники, сами пройдя этот путь, вели по нему иноков, воспитывая в них духовное совершенство. Монах, уходя от мира, должен отрешиться от всего мирского, все мирские радости и печали должны им быть отринуты. Все деяния его и помыслы должны быть обращены только к Господу. Нелегки сии задачи, и особенно в наше время. Где те старцы? За годы советской власти институт старчества иссяк. Путь духовного совершенствования по письменным наставлениям? Он еще более тернист, чем прежде. Да и, простят меня, весьма сомнителен.

   Монастырь — прежде всего монашеская община, сообщество отрешенных от мира людей, а не стены. Стены тоже, конечно, нужны. Но если в монастыре нет высокой духовности, то остается только название, а не суть. В XVIII веке Валаамской обители потребовалось (с момента ее возрождения формального, приказного в 1715 году) почти 70 лет, чтоб начать возрождение ее духовное. И не случайно не настоятелями, а строителями именовали до 1756 года наместников монастырских.

   А ведь вспомоществование материальное в те годы было не чета нынешнему. Богатые особы, купцы в частности, жертвовали суммы по тем временам значительные, помогало и епархиальное казначейство, да и государственная казна, по окончании Северной войны начавшая наполняться, не забывала о Валаамской обители. Особливо во времена Елизаветы Петровны, императрицы набожной и щедрой. Достаточно взглянуть в Петербурге на роскошный ансамбль Смольного монастыря, возведенного ее повелением, чтобы понять рачение государыни о монашестве русском. И только по пришествии на Валаам отца Назария обитель стала монастырем в высоком смысле этого слова. 70 лет срок не малый. Хотя и потрясением для церкви было тогда упразднение патриаршества Петром. Но срок петровских реформ — каких-то двадцать лет. А тут — 80 лет советской власти, да Гражданская война, да Вторая мировая, да всего и не перечислишь. 80 лет церковь наша находилась под мощным присмотром карательного органа — КГБ, я уж не говорю о чудовищных репрессиях, обрушивавшихся на нее в 20-е и последующие годы. Так какое время потребуется нынче и церкви самой, и оплоту ее — монастырям православным — до полного, поистине духовного возрождения? Я думаю, срок немалый.

   Как человек мирской, искренне сожалею, что тогда, в XV–XVI веках, победили иосифляне, а не нестяжатели. Идейным представителем нестяжателей явился Нил Сорский. в его трудах была обоснована (согласно евангельским заповедям) несовместимость собственности с монашеским уставом, в том числе и собственности на землю. Но, получив первый удар на Соборе 1503 года от противника своего Иосифа Волоцкого, поддержанного Великим Князем Иваном III, Нил и соратники его не успокоились. На Соборе же 1531 года они потерпели поистине поражение, ученики Нила Сорского Матвей Башкин и Вассиан Косой были осуждены собором. Для справки: если б не это — меньше было бы забот сегодня у иерархов православных о внешнем блеске храмов и монастырей, а более пеклись бы о духовном содержании оных. Ну, да свершенного — не вернешь.

   Не собираясь пускаться в богословскую полемику, что, мол, «Господу так угодно было», замечу лишь от себя: не в простом ли хитоне ходил Христос? Собирал ли дань с верующих в него? В роскошные ли храмы призывал на молитву? Не он ли дал нам всем заповедь: «Поклоняйтесь Богу, а не Маммоне?» И не он ли изгнал торгующих из храма и заповедовал: «Храм мой, храмом молитвы наречется?». Не мне поучать, но, наверное, об этом должны размышлять иноки сегодняшние. Ведь в монастырь идет сегодня человек из нашего с вами мира. А уж каков он, этот мир, не мне вам рассказывать. И, конечно, непросто, ах, как непросто отрешиться человеку от всей грязи мира на пути к Богу. Но уж если избрал путь сей — устремляйся по нему и не ищи дорог окольных. Их нет. Пути Господни поистине неисповедимы, и в старые времена различные причины побуждали мирянина укрыться от мира в стенах монастырских. Тем более сегодня.

   В последнее десятилетие нашего несусветного века столь много появилось людей неприкаянных, потерявших всяческие нравственные ориентиры, всяческую опору в жизни, немудрено, что взоры свои обращают они к церкви, к стенам монастырским. И идут туда, плохо себе представляя, что от них в стенах этих потребуется. Не понаслышке, из прямого общения знаю, что многие невольно, подспудно воспринимают монастырь как некую лечебницу. Один приходит, чтоб избавиться от наркомании, другой — от запоев, бомж ищет крова и куска хлеба. Знаю и таких, кто после четырех «ходок» в зону, не желая более становиться на эту стезю, ищет в обители хоть какого-то пристанища. На воле, в миру — ни прописки, ни работы, а значит — через месяц-другой опять за старое. А там, не за горами, и «суд идет». Куда деться? В монастырь. Но все они понимают, что в стенах этих они временно подлечатся, выправятся, «отдохнут», а там и опять в мир, начинать «новую биографию». «Новых» биографий не бывает, не следует обольщаться на этот счет.

   Но монастырь ведь не лечебница, не временное пристанище. Он, конечно, поможет наркоману, остановит алкоголика, даст кров бомжу, приютит «завязавшего» уголовника. Но пристанищем для души станет только для того, кто пойдет по дороге к Богу. А ведь многие, ныне приходящие, и понятия не имеют, что это такое. По уставу Валаамского монастыря испытуемый даже в послушании проходит некую лестницу (не служебную, избави Бог): трудник, кафтанник, послушник, рясофор — и только потом уже монах. В старые-то времена некоторым до пострижения требовалось по 15–20 лет. И это тем, кто «шел» к Богу! Что же говорить о многих нынешних.

   Чтоб у читателя не создалось превратного мнения, что именно такие люди только и являются сегодня насельниками монастырскими, скажу, что это, конечно, не так. Да, таких людей немало, что поделаешь, но основную массу составляют все-таки люди истово верующие, идущие в монастыри обретать пути ко спасению души. Они не ищут похвалы, награды здесь, сейчас. Они веруют: награда ждет их на небесах, в жизни вечной. Входя в стены монастырские, не следует сегодня мирянину так уж восторженно умиляться, что вот-де, мол, святые люди перед ним. Все в этих стенах нынче не просто. До святости пока далеко. Обилие возрожденных и вновь возникших монастырей, открытых для службы храмов не означает еще, что народ русский так стремительно нашел дорогу к Богу. На это потребуется время. Время, время, время и еще раз время. И великое терпение. Пока же суета сует мира, увы, проникает и в стены монастырские.

   Но «возжжен светильник монашества» на островах, и это вселяет надежду. Уже сейчас возобновлена скитская жизнь на островах: Предтеченском (там заново выстроен келейный корпус, реставрируется самая старинная на Валааме церковь Иоанна Крестителя, срубленная иноками-изгоями еще в 1618 году в монастыре Василия Кесарийского), на Никольском, Святом, Скитском. В скит Всех Святых, возобновленный по старому уставу, как и прежде, не допускают мирян 364 дня в году, и только на день Всех Святых ворота его растворяются для паломников. Так же строго теперь с посещением острова Святого и Предтеченского. Да и в Воскресенском скиту теперь не турбаза (закрыта в 1983 году), а паломническая служба монастыря.

   И живет теперь Валаам как бы уже тремя жизнями. Монастырской, «поселковой» (население-то местное, то самое, осталось) и туристическо-паломнической. Богомольцы-паломники прибывают на остров в небольших пока количествах. На большие праздники: на Троицу, на день Сергия и Германа (11 июля), на Преображение Господне (19 августа) их бывает несколько сотен, а так — небольшие группочки по 20–30 человек, и то не часто. Туристов же, конечно, в десятки раз больше. И хоть среди них встречаются люди верующие, паломниками их назвать нельзя. Их всех принимают по одной, туристической программе. Да и они воспринимают Валаам, в основном, по мерке туристической, ну, и Валаам их меряет такою же мерою.

   В этой связи вот что еще хочу сказать. Сколь бы ни было противников туризма сегодня на Валааме, именно мирского, если хотите, светского туризма, и сколь бы, на первый взгляд, ни были весомы аргументы этих противников, туризм прекращать на острове нельзя. Ни в коем случае нельзя! Исключая аргументы пустяшные: доходы, которые он дает, привычку к нему на Валааме и другое — никоим образом нельзя исключить аргумента наиважнейшего. Я уже излагал это выше. Содержатся в этом клочке земли Русской, затерянном на просторах Ладоги, три ипостаси, составляющие у человека понятие Родины: природа, история и культура.

   Иностранцу, природы нашей не чувствующему, истории не знающему и культуры не понимающему, нужен Валаам как щуке зонтик. И совсем иное дело — наш соотечественник. Именно ему Валаам необходим сегодня, как воздух. Политический взрыв в Беловежской пуще, разваливший державу на куски, разметал не только народы этой державы по разные стороны искусственно созданных границ. — он разрушил мораль и нравственность, уничтожил чувства добрососедства, веротерпимости, чувство локтя, взаимопомощи и многое другое.

   То, что мы сегодня видим, с полным правом можно выразить древним изречением, взятым в свое время Радищевым в качестве эпиграфа к произведению «Путешествие из Петербурга в Москву»: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй». Даже большевики не додумались развалить созданную до них державу. Наши же безумцы пошли и на это. Одна Чечня чего стоит. А гонение на русских во всех бывших окраинах империи? Когда это было, чтоб в Европе не считались с Россией?

   Так можно ли сегодня лишать соотечественника Валаама, где он приобщается к великой истории России, дивится красотами ее природы, постигает величие ее культуры. Из каждодневного общения с туристами знаю, сколь благотворным бывает для них посещение Валаама. Униженным, раздавленным он позволяет расправить грудь, он вселяет надежду, дает силы жить дальше. Разбухшим от неправедного богатства дает понять, что не они есть соль земли, а все их псевдоидеалы есть не что иное, как суета и тлен.

   Народ русский, воспитанный в течение веков в духе православной морали и за годы предыдущей власти в значительной степени ее утративший, должен обязательно вновь обратиться к православию. Потому что только оно способно восстановить духовное здоровье русской нации. И где же, как не на Валааме, обернуть лицом человека русского к Православной Церкви. Много на Руси святых мест, много мест, напоминающих человеку о славе его Родины, наполняющих сердца гордостью за деяния предков его. Но такого места, как Валаам, не сыщешь во всем белом свете. И убедиться в этом очень просто. Надо прибыть сюда и ступить на эту благословенную землю.

   Глава последняя

   Это случилось в начале осени 1944 г. Стоял солнечный день. На веранде привокзального ресторана тылового городка в углу за столиком сидели трое. Молодая хорошенькая женщина в легком крепдешиновом платьице. Светло-каштановый шелк ее волос в легкомысленных завитушках, вызолоченных солнцем, обрамлял чуть овальное миловидное лицо. В больших голубых глазах искрились смешинки. Напротив, слегка развалясь на стуле, в полурасстегнутом кителе с золотыми погонами расположился упитанный круглолицый старший лейтенант интендантской службы. И сбоку, чуть отстранясь от стола, — худощавый, в серенькой толстовке светловолосый мальчик лет тринадцати, лицом очень похожий на шатенку. Мальчуган напряженно молчал.

   Женщина и старлей весело болтали. Собственно, болтал, не умолкая, круглолицый. Женщина только улыбалась, изредка ему поддакивая.

   Мальчика звали Сережей. Ни интенданта, ни женщину представлять не буду. Не они герои моего повествования.

   Сережин отец, тоже Сережа, Сергей Николаевич Никитин, был на фронте. Третий год воевал в морской пехоте. И как явствовало из последнего письма, правда, полученного три месяца назад, он был командиром батальона в звании капитана. Тогда он получил второй орден Боевого Красного Знамени и не без гордости сообщал об этом жене, теще и сыну.

   Вообще-то Сережин папа был военным моряком, но эсминец, которым он командовал, был торпедирован в Таллинском исходе. Командир чудом остался жив. Контуженный (его выбросило взрывной волной с мостика), он был подобран торпедным катером и доставлен в Кронштадт. Пол-эскадры немцами было уничтожено. Вакансий на корабле не было, и старший лейтенант Никитин добровольно пошел в морскую пехоту.

   Вот этот его поступок и обсуждал сейчас интендант. «Дурачок, ей-богу, дурачок, — разглагольствовал толстомордый. Захотелось — грудь в крестах». Он сытно икнул: «А голова в кустах, не желаете? Ладно, если похоронку получишь. А вот вернется калекой, без рук, без ног. Или еще чего оторвет. Что будешь делать? Ты — женщина молодая». Он ухмыльнулся.

   Далее этот умник стал пространно рассуждать о прелестях и выгодах интендантской службы. О подвигах, совершаемых при доставке каши на передовую. Хотя даже из рассуждений его было ясно, что он и каши этой никогда не доставлял и вообще на «передке» никогда не был.

   В мальчике закипала ярость к этому самодовольному дураку, к матери, которая с такой легкостью соглашалась на «похоронку». И вообще, поддакивая, предавала отца. Отца, который там сражается в самом пекле войны, защищая ее, Сережу, бабушку и вообще Родину.

   Сережа очень любил отца. Он так гордился им. И в школе, и на улице, и во дворе все знали — его папа воюет в морской пехоте, был дважды ранен, награжден орденами. Мальчишки завидовали Сереге. Девчонки поглядывали на него с обожанием. Мальчик понимал, что все это отблеск славы отца. Но они тоже еще увидят, что он достоин того, чтоб им гордились. Он тоже станет военным моряком и будет защищать честь Родины. В мечтах он видел себя не только курсантом в отутюженнных черных клешах, синей форменке с гюйсом и в белоснежной бескозырке. Но иногда ему грезилось: он командир эсминца — нет. даже крейсера, — стоящий на крыле мостика и зорко всматривающийся через бинокль в горизонт.

   Последние недели Сережу неотступно преследовала тревога. Почему папа так долго не пишет? Раньше худо-бедно хоть раз в месяц они получали от него весточки. Это был такой праздник всегда — папино письмо с фронта. Читали его вслух все вместе — бабушка, мама и он. Потом он нес письмо в школу и на большой перемене читал его всему классу. Ребята слушали, затаив дыхание. Сережа подолгу хранил каждое письмо в нагрудном кармане толстовки. Но уже три месяца от отца не было вестей. Почему папа не пишет? Может быть, он ранен? Но он вернется, он обязательно вернется. Он не может не вернуться, его папа.

   Сережа знал — бабушка втихоря ходит в церковь и всегда там ставит свечку за здравие раба божьего Сергея. А однажды он услышал такое…

   Мама в ту ночь была на дежурстве. Она работала санитаркой в местном госпитале. Они с бабушкой остались вдвоем. И ночью Сережа проснулся от какого-то странного монотонного звука. В комнате было полутемно. Только теплилась лампадка у образа Владимирской Богоматери, чудом сохраненного. Вывезенного из блокадного Ленинграда бабушкой, когда они в конце марта 42-го через Ладогу на машине вырвались в эвакуацию. Им помог тогда в этом бывший папин однополчанин — дядя Леша. Он выписался из госпиталя и отправился на Большую землю. Он и взял их с собой.

   Как потом стало известно из отцовского письма, лейтенант Осипов Алексей Васильевич пал смертью храбрых, отбивая танковую атаку фашистов с остатками своей роты.

   Сережа бесшумно приподнялся на кровати и в полумраке увидел бабушку. Она стояла на коленях перед иконой и молилась. Но как молилась! То, что он услышал тогда, потрясло его и запомнилось на всю жизнь.

   «Матушка, Богородица, Пресвятая Матерь Божья, — громким шепотом, прерывая дыхание, произносила бабушка. — Спаси и сохрани, Матушка, раба божьего Сергея — зятя моего. Ты посмотри, какой сынок у него растет. Разве можно остаться ему без отца? Спаси и сохрани, Матушка. И сыновей моих, Витьку-беспутного, Феденьку и Ванюшу. Сохрани, спаси, Матушка. У Вани, сама знаешь — двое. Куда она, Настасья, с ними… Поднимать двоих одной. Спаси, Матушка…». Бабушка рыдала перед иконой. Сережа не удержался и тоже заплакал. Услышав его всхлипывания, бабуля вскинулась, подошла к кровати, присела на нее, обняла внука и, поглаживая его по голове, также шепотом сквозь слезы приговаривала: «Сереженька, проси небесную заступницу спасти и сохранить папу. Проси, Сереженька!». Так они и проплакали потом до утра.

   Сейчас мальчик с неприязнью смотрел на мать. Бабушка Бога молит о спасении папы, а эта сидит и хихикает… А все толстомордый. Гад… И когда интендант подвел резюме своему монологу: «А и живой вернется, грудь в железках. Все едино — голь перекатная. Герой — портки с дырой…» — договорить он не успел. Сергей вдруг вырвал из рук матери вилку, которой она ковырялась в недоеденном салате, и с яростью воткнул ее в жирное лицо старшего лейтенанта.

   Далее он ничего не помнил. Мамашин визг, вой толстомордого, милиционеры, откуда-то вдруг появившиеся. Первый допрос, на котором на него орали какие-то двое в милицейской форме. Все было как во сне.

   Кончилось все горько и печально — пять лет детской колонии. Ничто не помогло, ни воюющий отец, ни заступничество бабушки. Куда там… Школа «единодушно» осудила «безобразный» поступок Сергея Никитина, «поднявшего руку на советского офицера». Но даже на суде Сергей не раскаялся в содеянном. В заключительном слове, все-таки предоставленном ему (суд был показательным), он негромко, но твердо произнес: «Я и еще раз сделал бы это». Прокурорша от неожиданности дернулась, как от удара, и открыла рот. Да так его и не закрывала, пока осужденного не вывели из зала.

   Через два месяца уже в зоне Сергей получил от бабушки письмо, из которого узнал, что на папу пришла похоронка. В ней значилось, что капитан Никитин Сергей Николаевич геройски погиб в ночном бою еще 2 августа 1944 г. под поселком Первомайское такого-то района, такой-то области и «похоронен в братской могиле вместе с бойцами его батальона».

   С этого момента все окаменело в подростке. Не к чему стремиться, некого ждать, не перед кем оправдывать случившееся. Все потеряло смысл. От матери он отрекся еще тогда, в тот самый день… Только письма бабушки связывали его с волей. Из них он узнал, что дядя Витя и дядя Федя тоже не вернулись с войны. Мичман Андреев Федор Григорьевич служил на подводной лодке, и она не вернулась с задания. А дядя Витя погиб при штурме Кенигсберга. Только дядя Ваня вернулся живой и здоровый.

   В зоне Сергею «припаяли» еще один срок в пять лет. За драку со старостой барака. Он бы убил этого стукача, да спасибо ребятам — вовремя оттащили. Из детской колонии перекочевал во взрослую. Там и «мантулил» до амнистии 1953 г. По ней и вышел на волю. Даже о «мореходке», не говоря о военно-морском училище, нельзя было и мечтать. Уголовная статья. Приехал в Ленинград, прописался у бабушки. Тогда амнистированных прописывали без проблем. Благо, там на статьи не смотрели. Через три года сняли судимость. Но когда он принес документы в «Макаровку», сидевший за столиком приемной комиссии пижон в морской форме, только взглянув на справку о снятии судимости, небрежно оттолкнул от себя бумаги и с презрением изрек: «Ты в своем уме?».

   Сергей понял: просить, уговаривать, объяснять — все будет бесполезно. Что делать? Он так хотел быть моряком. Но даже в школе морского обучения документов у него не взяли: «Парень. да тебе же никогда не откроют визу». Это был приговор окончательный. Но подсказали: «Сходи в "речное", может, там и примут».

   В «речном» приняли. Тоже, конечно, со скрипом. Но, во-первых, формально он был чист — судимость была снята; характеристику ему прораб написал отменную: не последнюю роль в этом сыграл и погибший на фронте отец. Но о «речном» ли он мечтал? И решил так: пусть пока «речное», а там посмотрим. За годы учебы в стране произошло много перемен, но после окончания училища его все же распределили не на суда «река-море», где тоже нужна была виза, не на «пассажиры», а на грузопассажирский бот на Ладогу. На убогий флот валаамского Дома инвалидов. Он хоть и был приписан к Северо-западному речному пароходству, его «Пионер», но что это была за посудина!

   Через пять лет он стал капитаном. В Сортавале дали комнату в коммуналке. Женился. Зажил вроде не хуже людей. А с годами душой прирос к Ладоге. К этому чудо-озеру-морю. К его штилевой, сверкающей под солнцем глади летом. И даже в штормы, преодолевая черную в барашках волну, радовался его грозному простору.

   Постепенно юношеская мечта о дальних морях и странах, о белоснежном кителе уступила место спокойной прозе. Это его море. Это его служение. Он уже не рвался на белоснежные лайнеры. Здесь так здесь. Быть по сему. Вероятно, эта служба длилась бы многие-многие годы, но случилось непредвиденное…

х х х

   Зима в тот год наступила поздно. Стояла середина декабря. На Ладоге свирепствовали штормы. Но погода была довольно теплая. Даже в шхерах еще не встал лед. Только мелкое ледяное крошево, шуга, наполняло своим «салом» пространство пролива.

   Последние несколько суток озеро свирепствовало так. что волна достигала пяти и более метров.

   Сергею с его «Пионером» пришлось отстаиваться на Валааме в Монастырской бухте. Благо, здесь, даже при такой погоде, было «как у Христа за пазухой». 16 декабря на рассвете ветер начал вроде бы «скисать», и капитан, поднявшись в центральную усадьбу бывшего монастыря, зашел к директору Дома инвалидов. «Ветерок слабеет, заходит к осту. Сегодня пойду. Не зимовать же здесь. У меня завтра день рождения. Как-никак круглая дата — сороковник. Да и мои заждались. Если кому на материк, пусть собираются. Через час выходим». Директор попытался отговаривать: мол, куда в такую погоду. Но Никитин стоял на своем: «Слава Богу, не в первый раз. Пройдем». Через час гуднули на прощание «До весны!» и вышли в озеро.

   Валяло бот, как «ваньку-встаньку», но через два часа они все-таки преодолели открытое пространство и уже входили в шхеры, когда судно накрыл плотный снежный заряд. Из рубки не стало видно даже носа посудины. Сергей особенно не забеспокоился. Камни тут слева. Шли они по курсу точно. Ничего страшного. Заряд пройдет, дальше осмотримся. Ход сбавлять не стал. Рулевому: «Так держи». Отошел в угол рубки, «засмолил» папиросу.

   И вдруг раздался страшный удар. Сергея швырнуло на машинный телеграф. Рулевой повис на штурвале. Судно мгновенно стало. Еще ничего не сообразив, он рванул «телеграфы» на «полный назад». «Пионер» судорожно задрожал, раздался треск рвущегося металла, но ни с места. Снизу влетел механик: «В носу в правом борту пробоина метра полтора, вода хлещет вовсю. Торчим на "карандаше"». Анализировать случившееся было недосуг. «Врубай помпы». Но одно обеспокоило сразу. Лишь бы не залило движок. Тогда — хана. Движок не залило. Он исправно «молотил» остаток дня и всю ночь. Помпы старательно перекачивали озерную воду обратно за борт. Несколько раз пускали в небо красные аварийные ракеты. Радио на судне отсутствовало, и подать призыв о помощи было невозможно, а ракеты… Кто же в такую погоду в том районе Ладоги мог оказаться… Рыбаки тоже где-то отстаиваются.

   На рассвете сквозь пелену очередного, но, на счастье, не очень плотного снежного заряда, рассмотрели суденышко, идущее из озера в шхеры. «Рыбачок»! Сергей выпустил серию красных ракет прямо в его сторону. На «рыбаке» заметили, сбавили ход, подошли. Изловчась, зацепились с подветренного борта, начали принимать обалдевших пассажиров. Довольно быстро приняли всех, благо их было-то всего девять человек. «А сами-то, сами?! — хрипло кричал капитан рыболовецкого судна Сергею. Давайте сами быстрей, нас вон как долбает». Двоих он решил отправить на «рыбаке», а сам с механиком и одним матросом остаться на судне и дожидаться «спасателя». Рыбаки пытались уговаривать: «Бросай ты его к черту. Мало ли что. Жизнь дороже». Уговоры ни к чему не привели. «Рыбак» ушел в Сортавалу. Они втроем остались на посудине, чтоб удержать ее на плову.

   Пришедший через три часа спасательный буксир «Пионера» на месте не обнаружил…

   Не нашли его и потом… в тот день найден был только мертвый, вмерзший в спасательный круг матрос… Капитан и механик исчезли в ледяной ладожской пучине навсегда…

   Саша горько плакала, прижимая маленького Сергея Сергеевича к себе. И долго еще надеялась, что хоть тело мужа будет найдено. Когда и эта надежда иссякла, она надела на себя до конца своих дней траур. Сын стал светом в окошке. Поднять на ноги, выучить, воспитать — вот что стало единственным смыслом ее жизни.

   Она его подняла. Сережа окончил военное училище, стал офицером морской пехоты, как дед. Все стало так славно. Он женился на прелестной девчушке, и внуку уже исполнилось два года, когда в марте 1996 г. они с невесткой получили из Грозного похоронку: «Старший лейтенант Никитин Сергей Сергеевич…»

   И так далее и тому подобное.

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 7

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

   

   Спасо-Преображенский собор Нововалаамского монастыря в Финляндии

   В скиту Всех Святых произошел неожиданный для всех эпизод. Не эпизод даже, а оценка увиденного. Войдя в ворота скита, группа, как один человек, выдохнула: «Beautiful». Я возьми и спроси, что они имеют в виду? Ответ ошеломил даже меня: «Мы думали, что большевики здесь уничтожили все до основания, а оказывается, что-то осталось. И это прекрасно! Значит, у вас есть надежда на возрождение!». Вот это был номер! У замминистра аж челюсть отвисла. Правда, были и острые, как ножи, вопросы. Одна дамочка из Би-Би-Си подлетела ко мне с диктофоном: «Как же вы допустили все это?» И она театральным жестом указала на руины келейных корпусов. 88 человек, стоявших передо мной, мгновенно, как по команде, затаили дыхание. На мордашке переводчицы отразилось сострадание ко мне. Никто из них не знал, что на экскурсии мы всегда готовы ко всему и никогда не лезем за словом в карман. Ответ мой был прост и истин. Я спросил леди, знает ли она о недавней истории нашего государства и о том, что фашисты уничтожили такие шедевры русской культуры, как Петергоф, Царское Село, Павловск, что вся европейская часть нашей страны к 1945 году лежала в руинах? Мадам ответила утвердительно. Тогда я добавил, что все это мы уже восстановили, а до Валаама просто не доходили руки, но восстановим, без сомнения, и это. И пригласил ее приехать на остров через 15 лет! Ответ был встречен овацией. (А она ведь, зараза, объявится в 2003 году, а у нас не все готово; что я ей тогда отвечать буду?) В общем, тогда «пронесло»: отзывы о Валааме появились на страницах иностранных газет и журналов самые восторженные.

   И дело пошло. В 1988 году «косяком» пошел финский турист. Это был «ностальгический» туризм. Приезжали те финны и корелы, которые в довоенные годы жили на Карельском перешейке и на северо-западных берегах Ладоги. Многие из них в те годы бывали на Валааме, и более того — их отцы и деды ходили в монастырь на заработки и даже с семьями жили на острове в монастырском «работном» доме.

   

   Митрополит Алексий. 10 июля 1988 г. Выход из церкви Николая Угодника

   Но самым благодарственным был один из первых рейсов, когда Валаам посетили православные священнослужители. Были среди них те, кто в 30-е годы воспитывался в монастырском приюте на Воскресенском скиту, как, например, пресвитер Успенского собора в Хельсинки — Андрей Ильич Карпов, дьякон того же храма Михаил Семенович Крысин и другие. Для меня вся ценность общения с ними была еще и в том (хотя они прекрасные сами по себе люди), что передо мной были живые свидетели той самой жизни, о которой я так мучительно гадал и думал. В тот же год, год тысячелетия крещения Руси, прибыл на остров с визитом митрополит Ленинградский и Новгородский, в недалеком будущем Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Визит Владыки был знаменательнейшим событием того года. Как торжественно-празднично мы его встречали! В тот же день, так было запланировано, на остров прибыли Представитель Финской Православной церкви Архиепископ Иоханнес и с ним в числе прочих священнослужителей финской церкви настоятель Нововалаамского монастыря архимандрит Пантелеймон. Так как вся организация по приему таких гостей со стороны музея лежала на мне, познакомиться с Пантелеймоном труда не составляло. Это и решило все дело. Зимой того же года по приглашению финской писательницы Саары Финни и Пантелеймона я поехал в Финляндию.

   

   Визит митрополита Алексия на Валаам 10 июля 1988 г. Шествие на Игуменское кладбище

   Глава 9

   На Финляндском вокзале провожала меня жена Оля с трехлетним тогда младшим сыном Леней. Когда я их в последний раз поцеловал и вошел в тамбур, ребенок вдруг заревел «белугой» и закричал на весь вокзал: «Я тоже хочу с папой в Финляндию»! Он бесконечно повторял эту фразу, захлебываясь слезами. Толпившиеся на перроне люди невольно обратили на нас внимание. Мне от двери вагона хорошо была видна эта картина: рвущийся из рук жены мой малыш и лица невольных свидетелей этих порывов. Многие смотрели с сочувствующим недоумением, но были и лица, в глазах которых явственно читалось: «Смываешься, сволочь!». Что попишешь, это были еще советские времена, а с другой стороны, ситуация выглядела так, будто я действительно «смываюсь» навсегда. Проводник нашего вагона стоял, грустно улыбаясь, и, когда поезд пошел, закрыв дверь, произнес: «Даже дети знают, куда нужно уезжать»!

   Два дня я провел в Хельсинки, а на третий собрался в Новый Валаам. Накануне я побежал на автовокзал, чтоб купить заранее билет на Хейнявиси. «Мало ли, вдруг утром не будет?» Но на автовокзале даже отсутствовали кассы, и мне объяснили, что билет я куплю прямо в автобусе. Автобус уходил по расписанию в 8.30 утра. Я, как умная советская Маша, прибежал в 7.30 утра — «вдруг места не хватит?» Терпеливо прождал на морозе (это был январь) час. Автобус подошел за 5 минут до отправления. А когда мы поехали, я оказался единственным пассажиром. В первую минуту я похолодел: «Да на тот ли автобус я сел?!» Но автобус оказался «тот», а пассажирами он стал наполняться уже по дороге.

   Еще в конце лета я усердно, «зубами» взялся за финский язык и по приезде в Финляндию, хотя еще и не «болтал» по-фински, но уже не был «глухонемым». Как только мы отъехали, я подошел к стюардессе, хорошенькой шатеночке в красном форменном пиджачке и форменной же черной юбочке, и объяснил, что мне нужно будет выйти на 432-м километре шоссе Хельсинки-Иоэнсу. Девушка приветливо меня выслушала, сказала huva (хорошо) и занялась своими делами. Меня это не устроило: хювя-то, хювя, но мне-то надо, чтоб они автобус остановили на этом самом километре. Я атаковал ее со своей проблемой еще раз. Опять услышал приветливое «huva, Негге» и остался ни с чем. Было от чего встревожиться, ведь в Финляндии я впервые.

   Но быстрая езда по великолепному шоссе (а шли все время 100–120 км в час), мелькавшие за окном пейзажи подействовали умиротворяюще, и я успокоился: еще ехать и ехать. На всякий случай, через час примерно, я подошел к очаровательной нашей пестунье еще раз и опять напомнил, где мне выходить. На сей раз девушка посмотрела на меня как-то странно, хотя и терпеливо объяснила мне еще раз, что все будет хорошо. Я уже было окончательно успокоился. Но в Варкаусе поменялся экипаж. Вошел новый водитель и новая же стюардесса. Я был в шоке. Мы еще не отъехали, а я уже рассказывал пухленькой хорошенькой блондиночке в той же униформе, где мне нужно будет выходить. Но и в этом случае было лаконичное, приветливое «huva». Тут меня осенило: «Я, наверно, так говорю по-фински, что они ни фига меня не понимают!» Последние волосы зашевелились у меня на голове. Они же меня увезут в Лапландию! И я снова терпеливо и по складам стал объяснять несчастной стюардессе, где мне нужно выходить. Если б это происходило не в Финляндии, а на Кавказе, меня давно бы уже выбросили из автобуса, но здесь мне еще и еще раз объяснили, что я не должен волноваться, они все поняли и все будет хорошо. Я сел на место, но успокоиться не смог. И вдруг сидевшая за моей спиной пожилая дама на хорошем русском языке говорит мне: «Успокойтесь, вся дорога до Иоэнсу знает, что Вы едете в Новый Валаам. Вас высадят, где надо». Вот так! Стало неловко. От неловкости я доел копченую курицу, запил пивом и… уснул!

   Разбудила меня стюардесса: «Herra, olkaa huva, Kampi» (Господин, пожалуйста. Кампи). Я вскочил, схватил сумку и вышел, едва успев поблагодарить эту симпатичную девушку. Возле автобуса стоял серебристый «форд». Седовласый крепыш финн, лет 50-ти, улыбаясь, смотрел на меня: «Herra Kusnezov?» Я закивал. «Olkaa huva istuka» (садитесь, пожалуйста) — и жестом показал на машину. Я сел, пристегнулся (не как у нас, а «по-настоящему»), и мы помчались. Через 10 минут были уже в монастыре. Мечта сбылась! В тот же день поздно вечером я записал в дневнике: «Все это как волшебный сон. Не то, что пять лет назад, год назад, даже месяц назад (когда я очень хотел попасть сюда, то совершенно не надеялся на это), если б мне сказали, что я буду здесь жить, ни за что бы не поверил! Сон!»

   Отец Пантелеймон поселил меня не в гостинице монастырской, а в свободной монашеской келье. Но что за келья это была! Большая комфортабельнейшая однокомнатная квартира. Сразу за входной дверью две прихожих — малая и большая, в конце большой прихожей маленькая кухонька «по последнему слову» с всевозможной посудой, роскошный санблок. Комната-келья — метров 20 квадратных с большим окном, выходящим на озеро, на нем белоснежные шторы, жалюзи. В комнате огромный, обитый пунцовым бархатом диван, два таких же кресла и очень большой журнальный стол. Справа от входа, вдоль всей стены до окна — книжный стеллаж. Слева в стене альков, в нем широченная деревянная кровать, тумбочка, торшер, бра на стене. В «красном» углу икона Спаса с лампадой, без оклада, и под ней аналой, на нем Евангелие. Все помещения отделаны полированной сосной. На полах «домашние» половики. Тепло, уютно, пахнет ладаном. Тишина. Я не стал засиживаться, быстро распаковал нехитрые мои пожитки и пошел осмотреться. На улице уже начало смеркаться.

   Расположен монастырь на живописном мысу, на километр вдающемся в озеро Паппиниеме, так что оно с трех сторон окружает монастырскую территорию. В монастыре 20 строений. В самом центре ансамбля Спасо-Преображенский белокаменный, в новгородском стиле, собор. Освящен в 1977 году архиепископом Павлом.

   Земля эта до приобретения ее монастырем называлась «поместье Паппиниеме». Вероятнее всего, в начале XIX века это была шведская «барская» усадьба. И на сегодня самым старым зданием в монастыре является бывший барский дом. Это двухэтажное деревянное здание в «дворянском стиле». Парадный вход в него — широченная лестница, спускающаяся к озеру, крыльцо украшают деревянные колонны, которые поддерживают широкий балкон. На I и II этажах по 8 комнат анфиладой. Дом окрашен, как в старину, в яркий желтый цвет. Колонны, крыльцо, двери, наличники на окнах, фронтон и прочее белые. Присмотревшись повнимательней, я сообразил: поздний классицизм. И, оказывается, не ошибся: дом построен в 1820 году. Все остальные старые постройки монастырем были переделаны. Это бывшие людские, конюшня, скотный двор и прочее. Всего старых зданий семь. Остальное современное, выстроенное в последние годы.

   Рецепция и магазин монастыря, учебный центр, здание библиотеки, в нем же архив, реставрационная мастерская, зал заседаний православного конгресса (а теперь еще, уже в наши дни, музей реликвий). Здания гостиниц: зимней, двух летних, гостиницы Православного Конгресса. Отдельно трапезная. В ней и братская, и мирская под одной крышей. Ну, разумеется, и постройки хозяйственные. Два голубеньких двухэтажных келейных корпуса расположены ближе к берегу озера, между ними и озером построек нет. Там фруктовый сад и плодово-ягодный питомник. Вот в одном из этих корпусов на первом этаже я и поселился.

   Днем, пока мы ехали от Хельсинки, было пасмурно. На трассе мы проходили то полосу тумана, то заряд снега, то дождь, то дождь со снегом. Стоял конец января, утром в столице было -8 градусов, а на трассе, хотя ехали к северо-востоку, я думаю, не ниже 0 градусов. Но к вечеру опять подморозило, небо вычистилось, обнажив неяркие зимние звезды. Снег стал поскрипывать под ногами. Я вернулся в келью и, еще только открывая дверь второй прихожей, услышал телефонный звонок. Отец Пантелеймон беспокоился о моем устройстве, сообщил мне распорядок всей жизни монастыря: службы, трапезы, время работы библиотеки и возможной работы в архиве, а заодно помимо трапезы вечерней пригласил к себе: «Поболтать за самоваром». Разговор шел по-русски. Семинарию он заканчивал у нас, в Ленинграде и по-русски говорил славно, хотя и с акцентом.

   Мой отец с младых лет втолковывал мне, что «точность — вежливость не только королей». Не в коня оказался корм. Родившись и повзрослев в стране Советов, я так и не усвоил этого дворянского урока. Припомните, читатель, если Вам за 50: придти на праздник к кому-либо вовремя считалось дурным тоном: если в «присутствии» тебе назначали время, то принимали, даже на самом высоком уровне, на час. два и более позже. Ну, и т. д. И к трапезе я опоздал минуты на 4. Растерянно стоял посреди мирской трапезной, не зная, что же делать дальше. Пантелеймон, проживший в нашей державе 6 лет, видимо, сообразил, в чем дело, и за мной был выслан послушник. Он меня и привел в братскую трапезную. Опять стало неловко. Но счастье, что это была вечерняя трапеза, а не полуденная «по чину». Тогда бы вообще сквозь землю провалиться. И, кстати, ах, каким уроком мне это стало на всю оставшуюся жизнь! Посажен я был по левую руку отца настоятеля.

   Впоследствии судьба моя сложилась так, что я на многие годы оказался связанным с Финляндией: посещение этой страны с туристическими группами стало моей работой. Для этого, правда, пришлось немало потрудиться: изучать язык, быт, нравы, историю, культуру страны Суоми. Честно говоря, я полюбил Финляндию. И сейчас меня мало чем можно там удивить. Но тогда!

   Глянув на столы монастырской трапезной, я ахнул! Было от чего. К вечерней трапезе подавали: каши пшеничная, пшенная, рисовая, манная; к кашам (день был скоромный): сливочное масло, топленое масло, молоко, сливки, варенье; далее: яйца вареные, холодная жареная рыба (сиг), сыр. К чаю несколько сортов варенья, мед, сахар. Чай английский. На столах еще кувшины с квасом, соком и водой. Хлеб пшеничный, ржаной, сухарики, булочки. В вазах апельсины, яблоки, чищенные грецкие орехи, фундук. И что-то еще, что — просто не помню. «Что особенного?» — скажет сегодня читатель. Но, во-первых, это сегодня, во-вторых, стоит ли вообще удивляться изобилию на столах Финляндии. А тогда шла зима 1989/90 годов, и в нашей стране носки мужские и даже хозяйственное мыло давали по талонам.

   Мне и самому тогда показалось странным, но в монастырскую жизнь я «вписался» мгновенно. Службы, трапеза, послушание. Его я у отца Пантелеймона вытребовал и после утренней трапезы работал на перестройке старой трапезной. Переодевшись в рабочий комбинезон (его мне выдали), таскал кирпичи, убирал строительный мусор, делал все, что от меня требовалось. Работал я на пару с новопослушником Ярри, здоровым двадцатилетним парнем. Правда, после полуденной трапезы у меня было «свое» послушание: я работал в архиве и библиотеке монастыря.

   Архивариус и библиотекарь, брат Харитон, обставил мою деятельность таким комфортом, о каком я и не помышлял. Любой материал из архива, любая книга подавались по первому требованию, не нужно было «копаться» самому. В мое распоряжение были представлены два письменных стола, пишущая машинка, ксерокс: он же мне подавал чай. И только курить выпроваживал на улицу.

   В субботу и воскресенье я гулял по окрестностям. Либо по дорогам, всегда прекрасно расчищенным от снега, либо на лыжах по лесу. (Лыжи тоже монастырские.) Иногда вечерами допоздна засиживался в покоях отца Пантелеймона. Бесконечные беседы за чаем с морошковым вареньем на меду. Он помогал мне учить финский язык, я ему переводить на финский рассказы Мельникова-Печерского. Отец Пантелеймон оказался интереснейшим собеседником и добрейшей души человеком.

   Месяц пролетел, как один день. Пора и честь знать. Я объявил ему о своем отъезде. И тут произошел любопытный разговор. Он спросил меня: что так быстро я надумал уезжать? «Можно пребывать здесь сколько угодно». Я ответил, что, мол, сколько можно нахлебничать? Тогда он: «Ну что Вы! Уж извините за скромность нашей трапезы. Вы ведь месяц не пробовали мяса». (Я, признаться, этого и не заметил. Если к столу подают лосося, запеченного в сметане, о каком мясе может идти речь?) Далее последовал вопрос: «Вам вообще-то понравилось у нас?». И когда я ответил, что сказать «понравилось» — это значит ничего не сказать. Пантелеймон полушутя, полусерьезно: «А оставайтесь в послушание, благословлю…». Я растерялся: «У меня же семья, дети, обязанности…». — «А мы им будем помогать». Тут уж я категорически поблагодарил и отказался. «Воля Ваша, Евгений Петрович, а то смотрите, надумаете — приму». Один Бог знает, какой «жар соблазна» закрался в мою душу тогда.

   Но на следующий день я покидал эту столь гостеприимную обитель и добрейших, любезнейших ее насельников. Было так грустно. Ведь я полагал, что уезжаю отсюда навсегда. Поди вырвись еще раз сюда из страны Советов. Тогда и предполагать никто не мог, что буквально через год «империя» наша рухнет. Рухнет так сокрушительно и скоропостижно.

   В Хельсинки я прожил тогда еще 2 месяца. В турфирме «Финсовтурс» проводил семинары для гидов по России, читал доклады по Валааму. Жил я в роскошной, занимавшей чуть ли не весь этаж квартире директора этой фирмы Михаила Борисовича Новицкого. Этот умный, хваткий, гостеприимный человек был из эмигрантов «первой волны». Его родители покинули Россию в 1918 году. В свободное время я осваивал Хельсинки и его окрестности. В выходные дни ездил по городам юго-западной Финляндии: Турку и Тампере, Лахти и Порво, Ловиза и др. раскрывали мне свои красоты и секреты. Вот тогда-то я и решил: обязательно буду работать здесь, на турмаршрутах, и, слава Богу, это сбылось.

   Впоследствии я много раз бывал в Финляндии, конечно же, каждый раз привозя все новые впечатления. Но месяцы первого посещения оставили во мне след неизгладимый.

   По возвращении поздно вечером дома мне преподнесли ошеломившее меня известие: на Валааме возрожден монастырь! Вот и езди по заграницам…

   Глава 10

   Переоценить значение этого события невозможно. Вновь, как и века назад, как Феникс из пепла, восставала из небытия Валаамская обитель. Если верить документам, последние иноки покинули Валаам пятого марта 1940 года. Отчего я делаю оговорку «если верить документам»? Да потому, что 40-е годы — и недавняя, казалось бы, история, а белых пятен в ней поныне великое множество. Рассказывали мне в Финляндии, что тогда, в 40-м, несколько иноков остались-таки на острове и всю войну пребывали там, а ушли только в 44-м вместе с финским гарнизоном. Но от себя добавлю: «И что, в период пребывания там "наших" с мая 40-го по сентябрь 41-го не были репрессированы?» По меньшей мере, странно.

   Одни источники — наши, советские — гласят, что в период Второй мировой войны Валаам был необитаем, не было на нем ни нашего гарнизона, ни финского, только наведывалась разведка. С другой стороны, в 1991 году один пожилой финн из моей экскурсионной группы на берегу монастырской бухты с точностью до метра показывал мне, где стояла их третья зенитная батарея, и рассказывал, что ушли они осенью 44-го. Кто-то из наших ветеранов упоминал вскользь, еще в 70-х годах, что в конце весны 1944 года была попытка высадки десанта на острова. Если так, то это полное безумие. Достаточно взглянуть на укрепления артбатарей на островах Оборонном, Польяк и других, достаточно пройтись по скалистому берегу и увидеть полуобвалившиеся ныне пулеметные гнезда буквально каждые 100–150 метров, чтоб даже неспециалисту понять, что такая попытка десанта была обречена на неудачу. Документов не сыскать, а посему и такая неопределенность: было, не было. Россказни же людей «бывалых» принимать на веру безоговорочно не следует. Припомните, читатель: у нас участников «несения бревна» с Лениным насчитывали до недавнего времени сотни, если не тысячи. (Это какой же длины должно было быть бревно? До самого коммунизма, что ли?) В общем, этот период еще ждет своего въедливого исследователя. Несомненным является одно: спустя почти ровно полвека, 13 декабря 1989 года, в день Святого апостола Андрея Первозванного, на остров пришел ледокол, и первые иноки возрождающегося монастыря взошли на благословенную землю Валаама.

   

   Святейший Патриарх Алексий II проводит службу в церкви Сергия и Германа Валаамского монастыря

   Читателю непосвященному сообщу, посвященному напомню: Святой апостол Андрей, Покровитель Земли Русской, был родом из Вифсаиды, он одним из первых воспринял учение Иоанна Крестителя об Иисусе агнце Божьем и вместе с апостолом Иоанном Богословом первым последовал за Христом, отчего и наименован был Первозванным. С братом своим Петром одними из первых апостолов они стали. После сошествия Святого Духа апостол Андрей по жребию отправился проповедовать слово Божие в страны причерноморские. Он прошел Малую Азию, Македонию, побережье Черного моря и по Днепру поднялся до места, где стоит теперь Киев.

   По преданию, остановился он там со спутниками своими на ночлег и изрек: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет Благодать Божия, будет великий город, и Бог воздвигнет много церквей». Он водрузил там крест. Затем пошел далее на север, по Днепру и на Волоки. (Это и был, кстати, древний путь «из варяг в греки»). Дойдя до поселений славян в районе будущего Новгорода, он двинулся далее через земли варягов и на юг, в Рим. Оттуда пришел во Фракию. Им была основана первая церковь в последнегреческом Византе, ставшем впоследствии Константинополем. В городе Патры он был распят на «косом» кресте, именуемым ныне «Андреевским». При императоре Константине мощи его были положены в храме Святых Апостолов в Константинополе, возле мощей Евангелиста Луки и ученика апостола Павла — Тимофея.

   Читатели, вероятно, припомнят, что на первых страницах повествования своего я упоминал об апокрифе, бытующем с древних времен среди валаамской братии, о посещении острова апостолом Андреем. Трудно поверить в это посещение сегодня, представив в воображении дикость этого края на заре христианской эры. Но не будем и отвергать этой легенды. Андрей — апостол, а не простой смертный, и что не по плечу нам, грешным, то по силам Святому Апостолу!

   Итак, как видите, день прибытия на Валаам первой братии — 13 декабря — был выбран не случайно. Отзвучал тропарь: «Яко Апостолов первозванный и верховного брат, Владыке Всех, Андрее молися, мир вселенней даровати и душам нашим велию милость». И опять, в который раз, начали обустраиваться. Правда, были уже стены.

   Надо отдать должное усилиям музея в деле реставрации валаамских памятников. Еще в 1982 году одет в леса был Спасо-Преображенский собор. Проделали огромную работу: поставили новую медную кровлю на купола и шпиль колокольни, начали наружные штукатурные работы. Увы, дальше этого дело не пошло. Зато почти завершили реставрацию Никольского скита, особенно много хлопот было с реставрацией росписи церкви. На игуменском кладбище провели наружную реставрацию церкви и звонницы. В скиту Воскресенском капитально отремонтировали келейно-трапезный корпус. Завершили наружную реставрацию храма. Купола его тоже покрыли медным листом, позолотили маковки и кресты. Заново окрасили церковь Успения Богородицы в Гефсиманском скиту. В скиту Всехсвятском завершили наружную реставрацию храма и его тоже покрыли новой медной кровлей, начали разбирать завалы находившихся в руинах келейных корпусов. Отремонтировали музей и главную монастырскую дорогу от Никоновской бухты до монастыря. Довольно значительные работы были проведены по приведению в порядок зимней монастырской гостиницы, да и летней тоже. Была отремонтирована большая Успенская трапезная. Все это я перечисляю так подробно для того, чтоб можно было понять: за 8 лет существования музея была проделана огромная плодотворная работа. Иноки пришли не совсем к руинам, не на пустое место.

   И еще надо отметить, что отдел фондов, руководимый Ларисой Николаевной Печериной, за эти годы собрал по городам и весям Приладожья внушительную коллекцию предметов старого быта, икон, значительное собрание картин старых мастеров и художников современных. Отдел природы разработал и осуществил целую серию серьезных природоохранных мероприятий. Велась основательная природоведческая научная работа. Омолаживались фруктовые сады. Зачеркнуть все это и приписать деятельности монастыря было бы недобросовестно.

   Но и перед монастырем встал целый ряд труднейших проблем. Первая и наиглавнейшая: ни в одной из церквей невозможно было проводить службу. За годы советской власти внутреннее убранство было порушено совершенно. В какой храм ни войди — полная разруха. Да и келейные корпуса не лучше. Везде требовался капитальный ремонт. Во Всехсвятском скиту кельи вообще лежали в руинах. У музея просто до всего этого не дошли руки. Правда, была одна причина, по которой не начинались внутренние реставрационные работы в храмах — не существовало генеральной доктрины последующего их использования. Все прожекты на этот счет были по сути своей нелепы. Люди, их составлявшие, не только не были воцерковленными, но и не христиане вовсе.

   Рискуя быть обвиненным в веронетерпимости, замечу: почему устроить склад в хоральной синагоге, в мечети, в буддийском храме — грех, а в православной церкви — сойдет?! Православный храм так же, как и все перечисленное, предназначен только для богослужения. И ни краеведческий музей, ни картинная галерея, как бы она ни была хороша, ничто другое быть размещено там не может. Это истина. Уже тогда на ученых и методических советах, на всяких совещаниях я всегда вопрошал: отреставрируем, а что дальше? «Организуем музей монастырского быта и вообще всякие экспозиции». — отвечали мои оппоненты. Когда я доказывал всю нелепость этих затей, от меня просто отмахивались. Прошло совсем немного времени, и истина возобладала.

   За десять возрожденческих лет монастырь в деле восстановления тоже преуспел немало. Служба идет в прекрасно отремонтированной церкви Сергия и Германа (нижняя церковь собора), в церкви Успения Богородицы (самая старая каменная церковь монастыря — творение Назария). Для мирян служат в надвратной церкви Петра и Павла (хотя там еще работы по горло). Службы идут уже и в великолепной церкви Николая Угодника в Никольском скиту (шедевр творчества Алексея Максимовича Горностаева), служат и в нижней церкви Всех Святых (в скиту Всехсвятском). Проводятся молебны в церкви Воскресения Христова в Воскресенском скиту. Привели в порядок келейные корпуса внутреннего каре. Там сейчас братские кельи.

   Что говорить, работа сделана немалая. Да если учесть, что каждый гвоздь, каждый кирпич привозятся с материка — и только в период навигации, с мая по ноябрь, то, безусловно, видимо взору, каких усилий все это стоит. Кстати, на день сегодняшний монастырь владеет внушительным грузопассажирским флотом. Что, конечно же, учитывая островное положение обители, совершенно необходимо. Но ведь все не даром. На все-все-все нужны средства. А где их брать сегодня в нашей, дошедшей до окаянства, державе? Тем, кто сетует, что монастырь нынче зарабатывает на приеме туристов: «Господа, считайте деньги в своем кармане». Нынче добровольных жертвователей, тем паче щедрых, раз-два — и обчелся. Такие вот дела…

   Но не белизной стен своих, грациозностью храмов, золотом маковок славен русский православный монастырь. Иная красота должна наполнять его: красота высокой духовности. Вот о возрождении этой красоты и пойдет далее речь.

   Монастыри русские, действительно, поражали всегда воображение сторонних посетителей образцовостью порядка, безупречностью чистоты и красот внешних. Как правило, лучшими зодчими задуманные и лучшими мастерами возведенные стены келейные, храмы, часовни, да еще сады и цветники вокруг них не могут не восхитить воображение путника, тем паче человека верующего.

   Но более впечатляет всегда пышность отделки храмов: дивной красоты росписи, виртуозная резьба золоченых иконостасов, драгоценные оклады на иконах, обилие позолоты на всей утвари и благолепие икон. Это не оставляет равнодушными даже иноверцев, что уж говорить о православных верующих. Но все это великолепие не придумано русской православной церковью, оно воспринято нами от Византии: ее пышность пришла в наши храмы одновременно с пришествием христианства на Русь. Быть может, еще и поэтому нарекли некогда Русь «третьим Римом». Но бывали ли вы в церквушках русского северного захолустья? Церковь, что твоя избенка: рубленая «в лапу», с незатейливым крыльцом, который и папертью-то назвать трудно. Над барабаном, рубленным восьмериком, деревянная же маковка, крытая лемехом и завершенная деревянным же крестом. Да и интерьер прост, как «Отче наш»: дощатый, часто без резьбы, иконостас, кованое железное паникадило, иконы местного богомаза, писанные, как ему Бог на душу положил. Ни позолот, ни окладов драгоценных. Но разве меньшая благодать наполняет этот бесхитростный храм Божий? Разве человек, к службе пришедший, испытывает меньшее благоговение и разве моление его менее истово, чем того, кто пришел в храм богатейший? Конечно, нет. Значит, дело не убранстве и обличье храма. Из роскошного храма можно выйти с душой пустой и темной, как улицы ночного города, а из церквушки этой — переполненным истовостью веры. Так в чем же дело, спросит человек несведущий, в чем?

   А дело, наверное, в том, кто и как ведет в храме службу. Если священник в убогой приходской церковке или иеромонах в заштатном монастырьке или скиту сам исполнен благодати Божьей, если вера его истова, наполнена душа его добротолюбием, нестяжанием и любовью к ближним своим, если чтит он непреложно заповеди Господни, то и всякому, в храм вошедшему, вселит он в душу эти драгоценнейшие дары, которые и есть сама суть Христовой веры. Если же этого нет — все будет мертво и пусто. И всякое внешнее благолепие будет бессильно. Но как же достичь в себе человеку, священнослужителю тем паче, состояния этой благодати? Тернист и неисповедим путь духовного восшествия к совершенству. Достаточно почитать и задуматься над высказываниями на этот счет Святого Серафима Саровского, чтоб познать, что это такое. Доставьте себе труд на досуге, читатель, прочтите.

   С конца XVIII века под влиянием великого подвижника Пенсия Величковского в Русской Православной Церкви, в монастырях прежде всего, распространялось и постигалось его учение о добротолюбии. К середине XIX века в монастырях русских, особенно таких как Оптина Пустынь, Валаамский, Дивеевский и многих других, возник институт старчества. Целая плеяда духовных наставников, которые и вели братию, особенно новопослушников и новообращенных, по тернистому пути совершенствования. Шаг за шагом постигали иноки под руководством мудрых старцев, что есть «труд и молитва Единому Богу», что есть нестяжание подлинное. Приведу пример. Будущий настоятель Валаамского монастыря Ионафан II, тогда еще инок Ионафан, взял без благословения настоятеля подаренную ему просфиру. Когда он явился к Дамаскину и исповедался ему в этом, тот наложил молитвенную епитимью на него, ибо, по разумению Дамаскина, поступок сей явил грех стяжания!

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

Евгений Кузнецов. Валаамская тетрадь. 6

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9

   Если кто-то из всего вышесказанного извлечет мнение, что мы были пай-мальчиками, то будет совершенно неправ. Клан-то клан, братство братством, но все мы были очень разные, да и нельзя сбрасывать со счетов максимализм молодости. Амбиции подчас просто гудели в нас. Ну и, конечно, бывало не без конфликтов. Однажды даже случилась драка. Хотя, в общем-то, и не драка, а всего один удар в челюсть с нокаутом. За интригу — «был приговор». Жестокий, но справедливый. Кто, кого и за что — умолчу. Одного уже нет на свете, а другой давно от Валаама отошел, и биография его «ушла в песок».

   А в общем-то мы на досуге основательно балбесничали. Кстати, о романах любовных. Самым непроходимым сердцеедом был Рыжий. Роста выше среднего, крепкий, мужественной внешности, с всклокоченной всегда бородой, чуть грубоватый в ухватке, на дам впечатление производил неизгладимейшее. Удивляться не стоит: он, между прочим, свободно говорил на немецком, французском и португальском, ибо учился на португальском отделении. Он женскому обществу с лету читал стихи Луиса Камоэнса на португальском и Пьера Ронсара на французском. А от жемчужнозубой улыбки его. по-моему, расплавлялись даже зеркала.

   Туризм, как и восток, «дело тонкое». Всякий соприкоснувшийся с ним живет несколько в ином измерении, чем все остальные смертные. Здесь срабатывает принцип Станиславского — «публичное одиночество». Ты всегда на строжайшем самоконтроле, ни единого лишнего слова, жеста, никаких посторонних мыслей. Стоит расслабиться, как тут же произойдет какая-нибудь нелепость. За примерами ходить не надо.

   Одна наша коллега усмотрела в киоске на теплоходе красивую ткань по 2 руб. 80 коп. за метр. И перед экскурсией все кумекала про себя: на юбку взять, на платье или сразу на костюм — и в уме считала, во что это ей обойдется. С этой неотвязной мыслишкой и повела группу. Результат не заставил себя ждать. Рассказывая о храме скита, мадам брякнула помимо своей воли: «Высота храма два восемьдесят за метр». После такого «ляпа» надо уезжать домой.

   А бывало и почище. Мой друг детства Гена Куцеро ведет группу, приводит ее на смотровую площадку на горе Елеон и начинает вещать. Одна дамочка так уже достала его своими вопросами, что в голове у него сгусток неприязни. И вот он начинает повествование, а она в этот момент лезет к краю обрыва. (Мы всегда предупреждаем: «На скалы не лазить, к обрывам близко не подходить».) И вылетает из Гены шедевр словесного творчества: «Валаамский мона… куда ты, мать твою-перемать, лезешь? — стырь был основан…». В слово «монастырь» ему удалось вставить весьма выразительное словосочетание. Толпа в восторге. Гена в шоке. Или еще: «Товарищи туристы, пред вашим взором пейзад Ивана Ивановича Шишкина». Сообразив, что брякнул, сам давится со смеху, туристы в экстазе, рассказ дальше можно не продолжать! (Ненавязчивый вопрос: о чем думал за секунду до этого наш коллега?)

   Общение с туристами сказывается подчас самым непредсказуемым образом. Летом 1968 года жила со мной на Валааме старшая, тогда еще пятилетняя, дочь Ирина. Ну, о том, что она старшая, мы узнали много лет спустя, а тогда — первенец, очаровательная пухленькая девчушка. Оставить на полдня в скиту одну небезопасно: рядом всюду глубокая вода, скалы, да и змейки водятся. И скучновато ей одной. Приходилось брать с собой на экскурсию. Надо отдать должное, маршрут в 12 километров она выдерживала без писка. На второй или третий день смотрю: собираясь на «работу с папой», поверх платьица надевает передник. Уговариваю, что он лишний, что в платьице красивей. Ни в какую — хочу, и все. Ну, хочешь, так хочешь. Надо сказать, что ребенок у меня был обученный, она знала: папу отвлекать нельзя, под ногами путаться нельзя. И мы с ней во время экскурсии каждый сам по себе. Я при своем деле, она при своем. Я знаю, что она где-то в группе, от группы не отстанет, не потеряется, душа моя за нее спокойна. И вот возвращаемся с экскурсии. Все мы после экскурсии собирались в одной комнате, расписывались в диспетчерском журнале, делились впечатлениями. Иришка тут же с нами. И вдруг она говорит: «Внимание, сейчас всем будут подарочки» — и начинает оделять всех по порядку конфетами, шоколадками, печеньем и извлекает все это из большущего кармана того самого передника, против которого я восстал утром. Оказывается, ребенок сообразил: раз на платье карманчик маленький, надо одеть передник, на котором карман большой. И когда туристы угощают ее сластями — можно просто подставлять карман передника и набрать этих сластей побольше, для всех. Мне бы в голову не пришло. Век живи, век учись. Ребенок пообщался с туристами всего два дня и сразу извлек для себя полезнейший, по ее мнению, урок. Так потом в переднике и ходила, а мы объедались ее дарами.

   Но, конечно же, чаще не мы радовали туристов своими «ляпами», а они нас своими. Чего стоит один только вопрос дамочки из моей группы. Рассказывая о монашестве, естественно, всегда говорили об обете безбрачия. И вот после такого рассказа дама подходит ко мне и очень громким голосом, чтоб вся группа слышала ее вопрос («во-первых, очень умный, а во-вторых, в изысканных выражениях»), изрекает: «Вот вы нам поведали про обет безбрачия, а как же тогда монахи поддерживали популяцию?». Поначалу мы все эти шедевры собирали, был даже заведен специальный журнал, потом надоело. А надоело потому, что перлы эти, как оказалось, повторяемы. Иногда в другой форме: «А как же тогда монахи размножались?». И ведь вопросы эти поступали после подробнейших и, поверьте, очень грамотных рассказов о форме и сути русского православного монашества. Эх, соотечественнички!

   А впрочем, чему удивляться? Жили мы в пору тотального атеизма. В день сегодняшний вот что печально: тоталитаризм рухнул и побежали перекрашиваться, креститься все, кому не лень. И столько сразу стало «православных» да «воцерковленных», что диву даешься. Да еще доктрина такая вышла: «Православие спасет Россию от наплыва преступности, захлестнувшей страну». Ну, это-то и подавно сомнительно. В православной Российской империи уголовные каторги были переполнены, один Сахалин чего стоил: в Московском, вот уж действительно воцерковленном царстве, ну, скажем, во времена благочестивейшего государя Алексея Михайловича, не то что ночью в стольном городе Москве нельзя было ходить по улицам, но и средь бела дня ездить можно было только в сопровождении внушительного конвоя. Даже оружие такое было изготовлено — «дорожные пистолеты». От разбойничков деваться было некуда. Выходит, и православие тут не помогало.

   А «ряженым» в православие одно могу сказать: любезные, вера не в юбке длинной, в платочке, на маковку напяленном, содержится, а в душе человека. Анахореты православные уходили от мира, чтоб ни един глаз не видел их молитвенного деяния, вы же демонстрируете на каждом шагу, какие вы в вере истовые. Возьмите лишний раз в руки Евангелие да внимательно прочтите: «И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах, на углах улиц останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне: и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явное» (Ев. от Матфея, гл. 6. стих 5.6).

   Но я отвлекся. В Гефсиманском скиту в те годы обитали не только мы. Нашу команду Черников поселил в церкви. Кстати, никогда в церкви Успения Богородицы Гефсиманского скита не содержали скот! Там жили люди. До 1967 года, до открытия турбазы, там размещались туберкулезные больные из Дома инвалидов, а с 1967-го — экскурсоводы-инструкторы. В бывшем домике настоятеля поселились тогда лесник с женой, тетушкой Агафьей. Добрейшей души была женщина. Она нам, особенно когда приезжали жены, а тем паче дети, ежедневно бесплатно давала литр-два парного козьего молока, лук зеленый с огорода, картошечку подбрасывала и многое другое. Всегда безвозмездно. Мы, конечно, «отвечали»: сластями, фруктами с теплоходов. В келейном корпусе, напротив церкви, размещена была обслуга турбазы, и среди нее два старичка, о которых забыть невозможно во всю жизнь. Жили там супруги дядя Саша и баба Дуня. Обоим им было тогда уже за семьдесят. Трое сыновей погибли на фронте. Дядя Саша воевал в партизанском отряде, был ранен в голову, почти ослеп. Родное гнездо, где-то на Псковщине, было разорено, вот они и оказались на Валааме. Он — как инвалид войны, она — как престарелая. Жили они дружно, пеклись друг о друге заботливо и даже трогательно. Но люди они были до чрезвычайности забавные. Несмотря на преклонный возраст, жизненных сил у этих старичков было хоть отбавляй. Они еще, что греха таить, и поддавали иногда по первому разряду.

   Бывало, утром, после их «полного передимонокля» (любимейшее изречение бабы Дуни. «Баба Дуня, как дела?» — «Полный передимонокль», — значит, все в норме), так вот, после такого «монокля» встречаемся на улице: «Баба Дуня, как здоровье?». — Баба Дуня: «Шармант, уже стабилизировалася!» Из-за окошка дядя Саша: «И мне, ухвостка, грамму не оставила!». — «Тебе вредняк, попей кваску, я пошла трудиться на благо человечества».

   Или сидит у распахнутого окошка (платок повязан кверху бантиком), подперев щеку ладошкой, смотрит с улыбочкой на возвращающуюся с экскурсии группу: «Товарищи уважаемые туристы, ну, как вам наши экскурсоводы?» Туристы выражают свои эмоции. Баба Дуня: «Чего говорить, парни во (показывает большой палец), шармант, но зимогоры!..»

   «Баба Дуня, ты что же, старая свекла, взяла нас и выдала?». — «Ребяты, не лезтя в капусту, я за вас кому хошь зенки выцарапаю».

   В подпитии носится по двору с топором за петухом: «Я тебе дам, окоянный прохвост, кур портить!» Поймала петуха, лишила жизни. Наутро варит его и приговаривает: «Ну что я наделала, старая свекла, кто мне будет кур портить?»

   Или сидит на крыльце у себя, держит за бороду черную свою козу (коза эта есть даже на фотографии в каком-то из проспектов туристических) по прозвищу Цыганка и доверительно так с ней беседует: «Цыганка, скажи-ка мне, мил друг, кто же это тебя подоил? А? Нет, ты мне как на духу ответь, кто тебя подоил? Ежели Санька (это про мужа) я ему хвост живо надеру, "слепоте куриной", а ежели ребята — то пущай. Ты, главно, токо скажи: кто?»

   На третьем, по-моему, курсе, мне нужно было сдавать зарубежную музыкальную литературу. Я понавез гору пластинок, проигрыватель и каждый вечер слушал. Прослушать нужно было очень много произведений: от Листа и до Шопена. Вечерами на скиту необыкновенная тишина, и музыка была слышна, хоть и не громкая, даже в келейном корпусе. И вот однажды во время такого «концерта» приходит баба Дуня и вдруг спрашивает: «Жаконя, а что это у тебя сейчас, вот только что было поставлено?». Я говорю: «Токката и фуга ре-минор Иоганна Себастьяна Баха». — «Ишь-ты, название-то какое, и не упомнишь. Ох, и умный ты. А знаешь, подари мне эту пластинку, я тебе земляники банку наберу». На том и сошлись.

   Мог ли я догадываться, на какую пытку обрек себя и своих друзей. Начиная со следующего вечера — а у стариков тоже был какой-то старенький проигрыватель — они раз по 50, а то и больше проигрывали эту токкату. Да еще и «шарманку» свою древнюю врубали на полную мощь! По-моему, слышно было даже на ферме, за два километра. Никакие мольбы прекратить этот кошмар не возымели действия. Уж какие только пластинки я ей не предлагал. Все отвергалось. «Уж больно эта музийка лепая». Они под нее даже пели «Когда имел златые горы» и любимую бабы Дуни «Хороша я, хороша, плохо я одета». Тот сезон мы кое-как выдержали, но, когда на следующий год пришли первым рейсом на остров и явились к себе на скит, нас встретила та же, громогласно исполняемая, музыка!!! Мою пластинку они, естественно, заездили дотла, так не поленились заказать кому-то привезти им из Сортавалы новую. О чем старики нам торжественно и объявили. Было от чего впасть в отчаяние. Мы взмолились Михаилу Егоровичу, и он нас перевел на чердаки Воскресенского скита. С Гефсиманией мы распрощались надолго. В церкви стали жить туристы.

х х х

   А еще жил и трудился у нас в музее Александр Павлович Харлашкин.

   Сашка родился еще до войны, в 1938 году.

   Отец погиб на фронте. Мать партизанила в Карелии. После тяжелого ранения стала инвалидом и, как результат — оказалась в валаамском доме-интернате вместе с малолетним сыном. Саша окончил семь классов и пошел работать тут же, в доме инвалидов, дровоколом. А парень он был хоть куда и роста чуть выше среднего, и фигурой неатлетический, но жилистый, и силы физической необычной. Я помню, как он в возрасте уже далеко за пятьдесят одним махом раскалывал любую плаху.

   В конце шестидесятых случилось несчастье. Он по пьянке нечаянно убил человека. Пятнадцать лет. Восемь отсидел. Вернулся на Валаам. А тут как раз и турбаза в расцвете, и музей организовали. На турбазу его не взяли на работу. Не знаю, почему. А в музей взяли. Но тоже дровоколом и дворником. Жил он в мансарде банного корпуса в Воскресенском скиту.

   Дрова колол исправно, иногда для видимости помахивал метлой во дворе скита. Но занимался Саня главным образом бизнесом.

   Тюрьма не сломила ни его физической, ни душевной силы. Он пришел таким же, каким и был. Только она добавила к его характеру изворотливости и находчивости. Конечно, пристрастила к чифирю, тройному одеколону и… к собакам. Да, да, не удивляйтесь. В лагерях зекам поросят держать запрещено, а есть хочется. Вот и держат собачек на убой. Откармливают, а потом режут, варят и едят.

   Оклад же дворнику и на полставки дровоколу музей установил шестьдесят рублей. Не разгуляешься. Вот Харланя, «чтоб ни в чем себе не отказывать», и придумал бизнес.

   Кстати, фраза «чтоб ни в чем себе не отказывать» в устах Саши Харлашкина стала своего рода афоризмом. Однажды с похмелья он пришел к директору музея и откровенно попросил: «Владимир Александрович, помираю. Дай на опохмелку». Тот порылся в кармане, достал «железный» рубль, протянул дровоколу и с улыбкой изрек: «Вот тебе, Александр Палыч, рупь, иди на теплоход в бар и ни в чем себе не отказывай».

   Бизнес же вот какой. На теплоходах в ресторанах оставался недоеденный хлеб. Саня уговорил шеф-поваров этот хлеб не выбрасывать в отходы. Накапливалось его целые мешки. Отдавали эти мешки ему бесплатно. Далее наш бизнесмен собирал по маршрутам пустые бутылки и сдавал их в барах на теплоходах за полцены. Мешки он таскал в поселок и обменивал их на молоко у владельцев коров. Молоко продавал нам — экскурсоводам. На вырученные от одного и другого «меропредприятия» деньги покупал у рыбаков свежую рыбу. Рыбу солил, вялил, затем продавал ее туристам. А уже на вырученные деньги, на «махлас», как он говаривал, покупал тройной одеколон, курево и чай для чифиря. Ну, еще и собачку всегда держал на откорм. Одним словом, жил «кум королю и сват министру».

   Времена менялись. Одеколон стал дорог и начал Саня потреблять «все, что булькат».

   Выглядело это так. Идет однажды с теплохода с баллоном дезодоранта. Я возьми и поерничай: «Александр Палыч, ты, я вижу, в крутую гигиену ударился».

   — Кака гигиена, щас пить буду.

   — Как — эту дрянь?

   — Ты ничего не понимаешь, Женюшка. Вот тут (показывает на верх баллона) протыкаем гвоздем, из его дух пойдет. Как дух выйдет, цеди в кружку, а потом заливай пивом. Оно сперва как закипит, запенится, тут пить нельзя — брюхо лопнет. А как успокоитцы — тогда пей, вкуснятина!

   А однажды несет с теплохода целую коробку флакончиков туалетной воды. Я ему и говорю: «Саня, это же дрянь несусветная. Отравишься. Она вообще, может, на "древесном спирту"». Он мне: «Я счас на Ваньке испробую».

   Был у него в лесхозе друг, лесник Ванька — маленького росточка краснорожий алкаш. И вот, наблюдаю. Харлашкин выдает Ваньке пять флакончиков и бутылку пива. Тот трясет флакончики в кружку, заливает пивом и с видимым отвращением эту холеру выпивает. Харланя в это время стоит в стороне от кореша и, облокотясь на перила причала и покуривая папироску, внимательно следит за приятелем. Тот отряхнулся, постоял с минуту, благостно заулыбался и с наслаждением закурил. Тогда Палыч обернулся ко мне: «Ну вот, видишь, у Ваньки прошло. Топерь пойду и я».

   Потом, когда музей приказал «долго жить», его перевели в центральную усадьбу. Там он «завязал» с пьянством, долго болел и умер тихо и незаметно, так, что и обнаружили тело только через три дня после кончины.

   Похоронили Саню также без затей в самом углу нижней части Игуменского кладбища. Металлическая табличка на кресте гласит: Александр Павлович Харлашкин. Дата рождения и смерти. И все. И нет человека, и нет следа его на земле, и память о нем не сохранится долго. Через какое-то время равнодушный прохожий взглянет недоуменно на табличку. «Кто такой, кем был, как прожил?» Бог весть. Вот и вся, казалось бы незатейливая, история. Но не для забавы я поведал все это. Была дарована человеку жизнь. А на что потрачена… И была ли в том вина несчастного Саши Харлашкина, что сложилась эта жизнь так, а не как-нибудь иначе? Это всего одна судьба из тысячи валаамских судеб, мой читатель…

х х х

   В 1971 году произошло у нас ЧП. Признаюсь: единственный раз в жизни мы всей компанией сразу «надрались» перед экскурсией. Но, как ни странно, не были в этом впрямую повинны. А дело было так. В один из дней начала июня ожидали мы из Кижей теплоход «Т. Г. Шевченко». По расписанию он должен был прийти к 9 утра и в 14.00 отчалить на Ленинград. Пришли сутра, как положено, на причал. Погода в районе архипелага ясная, солнечная. Теплохода нет. Потянулись часы ожидания. Часов в 12 оставили на причале «смотрового» и ушли на Воскресенский скит. Радиосвязи у нас тогда с теплоходами не было. Созвониться с диспетчерскими службами на материке можно было тоже только мечтать. К 14 часам вновь явились на причал. Тишина. Посидели в молчании, покурили. Еле слышно плескалась Ладога в камнях у причала, прохладный ветерок с озера слегка шевелил листву кленов, в траве что-то пострекотывало, шуршало, возилось, муравьи тонкой струйкой неслышно топали через дорогу, покачивались на водной ряби чайки. Благостным было состояние в природе и в нашем настроении. Олег встал, потянулся и, ни к кому вроде не обращаясь, стоя к нам спиной, пробормотал: «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?». Гена Куцеро с живостью подхватил: «Руки зябнут, ноги зябнут, не пора ли нам дерябнуть?». Женька Лукашевский с прямотой славянина тоже внес свою лепту: «А что, взалкаем, братие?!». Все эти, с позволения сказать, предложения были направлены Равилю. Он тогда был у нас старшим. Равиль ехидно отмалчивался. Не удержался и я: «Не пьешь вина — засохнет ум, под старость ничего не вспомнишь». Наконец Раф не выдержал: «Ладно, черт с вами, все равно "Шевченко" стоит на Глухом озере». Это был пароль, сигнал к атаке! Ура! Мы рванули к «Анкасаари».

   Тут нужно пояснить, что это был за пароль и что такое «Анкасаари». Глухое, или Лещовое, озеро — это неглубокое, длиной около полутора километров внутреннее озеро на острове, с Ладогой соединено каналом шириной 5 метров и глубиной в полметра. Сообщить, что теплоход стоит на Глухом — значило объявить о том, что теплохода сегодня нет и не будет и, следовательно, все свободны. «Анкасаари» — так мы называли небольшое кафе на берегу, потому что буфетчицу звали Анна Ивановна, а «саари» по-фински — остров. Кафе это было островком гостеприимства и вкусности. Там подавали не только яичницу с ветчиной, но и жареного сига, и ряпушку, томленую в молоке по-карельски, и пироги с брусникой, да много чего еще. Водилось, конечно, и спиртное, причем в больших количествах.

   Взяли яичницы с ветчиной, салатики, кофе и, конечно, «это самое». Предположили: раз теплохода не будет, то можно себе и позволить. Пировать надумали на природе. Расположились на травке, прямо перед кафе. Благо народу никого, никому глаза не мозолим. (Заезд на турбазу только завтра.) Начав это дело в «легком жанре», через час уже «гудели» напропалую. А еще через час от стихов и анекдотов перешли уже к «ты меня уважаешь?».

   И тут — о, ужас! Из-за островов в бухту вошел «Шевченко» и протяжным гудком призвал нас на рабочую тропу. Такого кошмара мы не ожидали. Не сказать, чтоб мы особенно протрезвели от шока, но тем не менее встали. Раф приказал: «Жак, Олег, Фруктоза — за мной, остальным исчезнуть», — и мы довольно твердо направились к причалу. Ну, а дальнейшее уже в основном по рассказам очевидцев и из письменных жалоб туристов.

   Вова Фруктов подвел группу к калитке скита, долго стоял молча, мучительно соображая, что же делать дальше, и, наконец, набравшись мужества, изрек (из жалобы туристов: «Он нам сказал: «Товарищи, я очень пьян, идите, пожалуйста, вон к тому экскурсоводу», — и ушел от нас. Но тот, которого он нам показал, оказался еще пьянее, он не смог прислониться к елке и упал в крапиву»). «Вторым» был Равиль, он потом поделился: «Думаю, дойду до большой елки напротив лестницы, на нее облокочусь спиной, главное — не шататься, и уж тогда что-нибудь да расскажу. Но елку я спиной не нашел и скатился кубарем под уклон, прямо в крапиву». Рыжий — самый хитрый: смылся, оказывается, не доходя до причала, в кусты и там отсиживался, пока все не уйдут на экскурсии. Толпу в 160 человек пришлось вести мне одному. Волею природы я оказался покрепче прочих. Экскурсию я провел. Но скандал был невообразимый!

   Через день на «Алтае» появился на острове директор бюро Леонид Михайлович Лейбошиц. Мы предстали на правеж. За такое деяние тогда выгоняли с работы без разговоров, он бы нас и выставил до конца сезона. Но нас некем было быстро заменить. А теплоходы ежедневно. Надо признать, что каялись мы истово и совершенно искренно. Суд был краток: «Кто все-таки провел экскурсию?» — ответом ему было: «Жак!». «Так… тебе благодарность, остальным по строгому выговору. И если повторится…». Мы заверили, что «никогда и ни за что». И, действительно, подобного более не повторилось никогда. На досуге бывало, на работе — «табу».

   Шли годы. Каждую навигацию, с начала мая до конца сентября, мы встречали группы туристов, водили их по острову, рассказывали о монастыре, показывали великие деяния монастыря: прекрасные храмы, ансамбли, лежавшие в руинах, погибающие сады, великолепные дороги, приходящие в негодность. Рассказывали много, потому что знали об этом много, но все это наше познание было формальным, умозрительным. Часто возникало неодолимое желание: хоть одним бы глазком, хоть на миг взглянуть на ту истинную монастырскую жизнь, что текла здесь веками. Мы знали, что где-то там, в Финляндии, существует Ново-Валаамский монастырь, что в нем хранятся архивы, иконы, реликвии, библиотека. Но в те времена попасть в него было так же нереально, как слетать на Марс.

   В сентябре 71-го года, в один из свободных дней (не было теплоходов) я забрел в одиночестве на скит Всех Святых. Стояла несравненная валаамская золотая осень. На небесах ни облачка, а они в это время года над архипелагом — чистый ультрамарин. Золото и пурпур над головой и под ногами. Такая тишь, что шелест листьев слышится за версту. В скиту торжественная умиротворенность. Белоснежные храм, келейные корпуса, стены, башни ярко освещены солнцем. Я вошел в разрушенный келейный корпус, сел на подоконник и, помню, глубоко задумался, пытаясь все-таки представить: каково же все это было? Но никакие видения той жизни не посетили мое воображение. И вдруг невольно, не знаю сам и как, я стал внимательно, критическим взглядом рассматривать келью. Рассматривать и размышлять: печка почти в порядке, лежанка целая, дверь вставить — пустяк, рамы целы — только застеклить, тут я сделаю полки для продуктов, кровать поставлю здесь, стол у окна. Дров до морозов наготовлю, сухостоя в лесу сколь угодно. «Все! Я остаюсь здесь на зиму!» Эта мысль так ошеломила меня, так взволновала, что я никак не мог постичь, как она ко мне пришла. В волнении я стал расхаживать по двору скита, зашел в храм, поднялся в верхнюю церковь, затем забрался на колокольню и не меньше часа, наверное, просидел там, уже приняв решение, уже смирившись с ним, бездумно смотрел на вершины деревьев, на скит, на горизонт. Спустившись вниз, вновь стал мерить двор шагами. Желание остаться на зиму сформулировалось окончательно: я хочу не просто перезимовать здесь, а, оставшись, написать книгу о Валааме. Вот ту самую книгу, которую я пишу сейчас. Мечта о ней пришла тогда, почти 30 лет назад и, как оказалось, стала неотвязной.

   Мною овладела суета деятельности: необходимо привезти всевозможные материалы о Валааме, по памяти всего не напишешь, завести продукты, обустроиться — дел невпроворот. До конца навигации — уже всего месяц, надо все успеть! В это мгновение я забыл обо всем: об институте, о семье, о всех обязанностях, «висевших» на мне. Все ушло на Бог знает какой дальний план. Все стало несущественным. Та, «материковская», жизнь стала какой-то нереальной, почти не существующей. В этом было, право же, какое-то мистическое воздействие Валаама. Сейчас я вот думаю: вероятно, в таком душевном состоянии когда-то и решались на иночество, на отрешение от мира.

   Наслаждение одиночеством дано далеко не многим. Но только тот, кто умеет его ценить, поймет меня. Одиночество — великий советчик. В одиночестве все суетливое уходит прочь, в мыслях возникает простота и ясность, в намеченных решениях и поступках — логичность. Я с возрастом (это, наверное, еще связано и с моей работой — все время на людях) все более и более ценю одиночество, стремлюсь к нему и очень страдаю, когда не могу подолгу его обрести. Страдаю психологически, чувствую душевный дискомфорт. Вот почему так люблю, особенно в предосеннюю пору, ходить на Валааме в лес, за грибами. Да за чем угодно, лишь бы в одиночестве. Стоп! Я начинаю душевно раздеваться. Это ни к чему, мой читатель!

   Размышления мои тогдашние прервали голоса. Какая-то компания подходила к скиту со стороны Игуменских озер. Это, оказывается, были наши ребята. Как они меня тут вычислили, непонятно, но Юра Родионов протянул телеграмму: «С тебя, Жак, причитается, телеграмма из Калинина, они тебе подтверждают преддипломную практику в их театре». Я взял телеграмму. Действительно, это было даже не подтверждение, а приглашение на постановку преддипломного и дипломного спектаклей. Все. О чем я только что надумал, рухнуло. Я опять погружался (не без горького сожаления!) в мир «суеты сует», а замысел о книге остался замыслом еще на многие, многие годы.

   Но я, право слово, наверное, счастливый человек. Я-таки увидел Новый Валаам. И увидел его еще до возрождения нашего, как его теперь иногда называют, особенно за границей, «Старо-Валаамского монастыря».

   В 1979 году открыт был на Валааме филиал Петрозаводского краеведческого музея. В самом начале восьмидесятых он обрел статус самостоятельного Историко-архитектурного и природного музея-заповедника. И мы все, автоматически, стали его сотрудниками: экскурсоводами отдела научной пропаганды. Дом-интернат престарелых и инвалидов в 1984 году, по весне, передислоцировали на восточное побережье Ладоги в город Видлица. Выстроили там для него новые современные корпуса. Перевели его по той причине, что к этому времени вся территория архипелага указом Верховного Совета РСФСР была объявлена, наконец-то, природным, архитектурным и историческим заповедником. В музее были созданы отделы научной пропаганды, архитектурный, исторический, реставрационный, отдел фондов, отдел природы. Создана была, и довольно быстро, научная библиотека. Появились научные сотрудники, специалисты в разных областях необходимого знания. Музей теперь стал фигурой главной на Валааме. Правда, это практически никак не отразилось на жизни и быте ставшего уже «коренным» населения острова. А были это, в основном, семьи обслуги дома-интерната, ставшие к этому времени уже пенсионерами. Им, пожалуй, стало даже хуже. В музее для них рабочих мест было раз-два — и обчелся. И все-таки дело пошло к лучшему.

   Взяты были, теперь по-настоящему, под охрану государства бесценные валаамские храмы и ансамбли, началась реставрация, ремонт дорог, усиленный уход за садами и многое другое; хоть и с трудностями, медленно, но дело пошло к возрождению былых красот и достопримечательностей. Разработаны были новые туристические маршруты, туристов стали водить в Никольский скит, в центральную усадьбу, на Игуменское кладбище.

   К концу восьмидесятых Валаам становится туристской Меккой. На настоящую реставрацию нужны огромные средства, ибо необходимы первоклассные материалы и первоклассные же специалисты. А как известно, удовольствие это дорогостоящее. Денег явно не хватало.

   В 1987 году волею обстоятельств я стал заведующим отдела научной пропаганды. На мой вкус, назвать его нужно было поскромней: «экскурсионный отдел». И хоть он являлся единственным «кормильцем» музея (в отличие от всех остальных не был дотационным) и приносил немалые доходы, средств все равно не хватало. Все очевидней становилось, что, если не привлечь иностранных туристов, не начать зарабатывать валюту — реставрация затянется на десятилетия. До 1987 года иностранцев на остров не допускали ни под каким предлогом. Хотя уже и дом инвалидов исчез, но чиновники от культуры и идеологи все «стеснялись» показать иностранцам Валаам в таком виде, до какого довела его советская власть.

   Зимой 1987–1988 годов мы с директором музея Володей Высоцким (не вздрагивайте, читатель — с Владимиром Александровичем, а не Семеновичем), а затем с заступившим на его место Сергеем Клитиным насмерть бились в министерстве культуры Карелии и в обкоме партии за разрешение начать иностранный туризм. Наконец, получили его. Каких трудов это стоило — ни в сказке сказать, ни пером описать. Нас предупредили, что все это под нашу личную ответственность и что если хоть где-нибудь в иностранной прессе появится хулительная на монастырские руины статья, нам несдобровать. Нас отправят, «куда Макар телят не гонял». Так и сказал министр культуры Стрелков.

   Мы взялись за дело. К весне я подготовил когорту коллег к работе с иностранцами. «На языке» тогда никто не «фурычил», а экскурсия «под перевод» требует особых методик и умений. Все было сделано.

   Первый теплоход с американцами мы принимали 2 июня 1988 года. Этот день с полным правом можно считать днем рождения иностранного туризма на Валааме. Без всякого хвастовства: самую тяжелую ношу я взвалил на себя (раз мне отвечать — мне и брать самое трудное). Я взял группу американских и всяких еще разных журналистов в 88 человек и повел их по большому маршруту через скит Всех Святых (12 километров). К этой же группе пристали все «министерские» и большая часть «кгбешников». Предпоследние с наслаждением ожидали от меня проколов, последние пошли на «догляд». Надежды предпоследних не оправдались.

Содержание  |  1  |  2  |  3  |  4  |  5  |  6  |  7  |  8  |  9